ГОЛУБАЯ ЛОШАДЬ ПОД СНЕГОМ

От погасшего фонаря падала зыбкая тень. Наверху играл снежный рой — сплетался, расплетался, дышал. По другую сторону обледенелой дороги, мощенной бу­лыжником, стояла лошадь с санями, темно-голубая, как загустевший смороженный воздух... В черной подворотне топтался возчик. Лошадь обволакивалась паром.
Синяя от легкого морозца мостовая выгибала спи­ну. Над ней колыхалось белое крыло, так казалось.
А он все не уходил от фонаря. Вот уже час. Хоть бы о столб оперся. Я с угла на угол сбегал два раза галопчиком, перестукал палкой все решетки, снегу лету­чего наглотался — а он стоит в шляпе и стоит. Заносит его, а не отряхивается.
— Дяденька, вы чего здесь стоите? — осмелел я.
— Ты гуляй,— вздрогнул он. — Гуляй.
— Ждете кого, да?
— Никого не жду. Снег слушаю.
— Ну да! — озадачился я. Какое бестолковое дело.
— Вот слушаю, не мешай. Спать тебе пора.
— Дома гости, — сказал я.
— Какие гости, когда война?
— Чай пьют с сахарином. Меня гулять отпустили. Мне что!
— Так никого ж на улице. Лошадь и я, да ты вот. Снег еще. Пусто, холодно. Слышишь?
— Чего?
— Снег. Он гладится, его много. Лошадь совсем сгорбилась. Устала коняга. Из деревни бежала через поле, а дома — никого. Всю ночь и простоит, бедная. У нее думы в голове. Туман. Гости...
Не со мной он говорил, сам с собой. Не оборачивался. Про шляпу забыл, а она вот-вот скатится от тяжести небесной.
— А ты, почему не воюешь?
— У меня кости старые.
— Тогда зачем мерзнешь?
— Снег слушаю. Издалека он летит. Сквозь людей.
— Ты кто?
— Не поймешь, мальчик. Я музыкант. Мне без му­зыки нельзя, я умру тогда. У тебя дома гости, а у меня старые кости, такие дела. А там — ухает, земля прова­ливается.
— Где, где?
— Там...— Он махнул рукой за снег, за темноту. Этот перекресток называли «штаны». Одна улица
расходилась на две улочки и утекала вниз. В центре, как замок, уходил к облаку дом с башенками, тяжелый, бегемотового цвета. По соседству плескал флагом ста­дион. А мы стояли на театральном углу, как пригово­ренные. И чего надо торчать здесь?
— Пойдем, брат. Куда?
— Ко мне. Я здесь и живу. Вон ворота железные.
— В самом театре? Снег послушал, послушал, те­перь спать будешь.
— Нет, я, как лошадь, ждать буду. Снегу собрал, — сказал он непонятно. И сгорбился.
— Где же он? — растерялся я
— Так не руками же.
Отодвинув щеколду, зашли в калитку. Лязгнуло же­лезо. Гул пробежал наискосок за спину, к лошади по­нурой.
— Как же тебя одного отпускают в темноту? Фона­ри и то не горят. Я по привычке тут стоял под старым огнем, который был когда-то.
— Я сам прошусь. Кто меня тронет?
— Да-а, брат.
От него пахло свежим холодом. Я и сам был холод­ный, а он — вовсе. Пока я носился с угла на угол, снег просыпался с меня. Спахнуло ветром, сдышало. А он тихо стоял у погасшего фонаря, обсыпался снегом вдо­воль, ему греться не отогреться. Изо рта пар не идет, изнутри, видать, замерз, а за пазухой теплынь, поди. Он же голову склонял, и дыхание на грудь сходило. Мы с ним оба подустали.
— Тут темно — лестница. Считай ступеньки, пят­надцать всего. Умеешь? Ну-ка, ну-ка, поработай.
Я стал громко считать, и голос мой выходил наружу светящимися звуками, распадался на лету. Кажется, дотронуться можно до собственного голоса. Глухая чер­нота обступала.
— Как тебя зовут?
— Казбек. Я с горы скатился, мать говорит. Когда обвал был.
— А меня — Салих. Я вместе со снегом пришел на землю. Опустился. Снег то вверх летит, то вниз. За­мечал?
— А как же!
— Да ты молодец. Вот и я летаю туда-сюда: то вверх, то вниз. Зимой мне хорошо. Во мне снег тает.
Он будто загадки подбрасывал мне. Дома, наверное, и с картами управились. Нагадались: король треф, дама бубей...
— Пришли, — сказал он. И постучал.
Я пообвыкся с тьмой, ухватился за шершавый ру­кав. Где кончалась его голова, там слабо-слабо угады­вался свет.
На лестнице пахло скудной едой — днем пекли кар­тошку и свеклу, кожура пригорела.
Дверь отодвинулась, превозмогая тяжесть, прота­щилась войлоком. Заколебалась коптилка, как синий мотылек.