ДУБРАВА

Никак не верилось, что дом этот мог простоять сто лет — и не скособочился, не просел, не позеленел от ветхости, не посыпался трухой, стоял себе пряменько и стоял, украшенный вязью древоточцев. Позади был сад, заросший малиной и смородиной, да так тесно и плотно, что сквозь живую стену и ветер не проходил — откатывался.
— Здесь была земская больница, — сказала мать. — И все на месте.
— Может быть, ты что-то придумываешь?
— Была, я-то знаю. Погляди, какая дубрава. Дубы точно прислонились к простору убегающего поля. Там, в семи верстах, был аэродром. Он угадывал­ся, как игрушечный. Нет-нет да что-то взблескивало. И я оттуда прикатил на больничной телеге.
— Недельку поживешь, осмотришься, — сказала мать. — А мог бы и все лето, до осени. Как не воспользоваться возможностью, просто удивляюсь! Неужели, думаешь, еще это будет? Да суета тебя заест, тут и го­ды соберутся. И тогда пожалеешь, что спешил,
— Наверное, наверное.
— А зачем? Ходи себе, дыши, пока мать жива. Нет, рвешься, а куда? Куда, спрашивается? Все можно на­жить, только не молодость.
— И ежику понятно.
— Я ушла. У тебя будет свой ключ. Здесь и библио­тека есть. Церковь можешь осмотреть. А на другом конце деревянная мечеть.
Она заманивала меня пожить на зеленой свободе.
Я подождал, пока затихли ее шаги. Завздыхала лестница, как музейный клавесин, стукнула внизу дверь.
...Мать неожиданно, вдруг, постарела, опала плеча­ми, стала ходить тяжело. По пути часто передыхала, подальше от гомона. Делала вид, что любуется ба­бочкой.
К старости ее подтолкнула пенсия, а так она бы еще побегала, не перегорела, спешила бы по утрам к зерка­лу, прищуривалась бы на себя, не потеряв интереса. Вот и поработать согласилась на сезон. «Попью молочка деревенского, — сказала. — Соскучилась».
В городе мы жили отдельно. С семьей у меня не складывалось, если не сказать твердо — не сложилось. Затянулась распря. Мать считала, что у меня подло­милось одно крыло. Ну да это не самая страшная беда, обтерпится, рассудила она, вот если бы посередке хрустнуло, совсем другое дело, без трещин земля не живет. Позарастут трещины-то, срастутся.
Она стала говорить длинно, помногу, об одном и том же, подробно, точно перебирая зерно. Но встречались мы раз-два в неделю и не ссорились. Иногда я заставал у нее отчужденную жену, теперь насмешливую женщи­ну, Динару. Втроем пили чай, как в былой жизни, со стороны поглядеть — идиллия, булочка с изюмом. Но я скоро прощался, когда замечал, в глазах матери полегоньку, полегоньку собираются слезы. Жена, те­перь уже навсегда насмешливая женщина, отворачива­лась к окну, чтобы не было видно гримаски и сиюминут­ных морщин. Катала на груди янтарные бусы.
Странно, они оставались друзьями, жалели друг друга, как потерпевшие бедствие. Поэтому, наверное, мать и называла меня иногда — «беднячок». «Беднячок пожаловал! Пустить бы тебя по дороге с мешком, то-то бы счастья собрал. И со мной поделился бы. Всех нас облагодетельствовал бы, одарил — и жену, и мать. Ему, видишь ли, страдания мало в жизни. Бедиячку все не хватает — забор поставил, нужник забыл, а зимой приморозился, досок нету...»
Я умею не обострять углы, беднячок так беднячок, а я вот сливы озорные принес — смеются на блюде: ешьте на здоровье, угощайтесь, я ни на кого зла не держу... Правда, со сливами я всего лишь один раз уго­дил, и жена угостилась с удовольствием.
— Как у тебя на работе? — спросила.
— Тружусь, — сказал я уклончиво.
— Теперь оберегаешь от порчи памятники?
— Почему так иронично?
— Сам понимаешь...
— Ничего не понимаю, — сказал я. — Слежу, ну и что? Памятники культуры — это на века. Вроде бы как тени человеческой жизни.
— Да ведь знаю я тебя! И памятники без твоего усердия никуда не денутся. Не украдут их, на то они и памятники.
- А ты людей лечишь — в одном месте загладишь, в другом — прорвет. Сказки им рассказываешь про микробов.
— Понимал бы чего-нибудь, со своими микробами носишься, как с казной. Их из тебя и пряниками не вы­манишь. Хорошо хоть платят, сторож?
— Сто сорок, — сказал я.