— Эй! — позвал я.— Не бойся. Чего здесь ходишь?
— Мальчик, хорошенький, спаси меня,— запричи­тала она. Ну, точь-в-точь козленок.— Я тебя до самой смерти помнить буду. Босиком я. По шишкам. Вся-вся искололась.
Шпарила, как наизусть приготовила. И слезы про­пали, грязь на щеках осталась, худая-худая девочка и красивая.
— Ходи за мной,— сказал я.— Дома, что ли, нету?
— Лагерская я. Мы с тобой потом печенье есть будем, И не жалко мне, — засмеялась, счастливая ни сотого ни с сего.—Другие ночью грызут. Я думаю, что они там делают, а они грызут. Под одеялами. Я думаю, а вдруг язык откусят, и говорю: «Кшш, мыши страшные! Качается черный гроб, качается...» Это чтобы как в сказке.
— Ух, ты, а сама трусиха.
— Мне потому что больно. Я заблудилась. Притащил я ее к своему камню, усадил.
— Мойся, — сказал,— пей. Такой воды нигде нету.
— Крапивой вся обожглась, божьих коровок ловила. И что-то заволновалось у меня внутри, непонятное,
согретый воздух остановился в груди и приятно заныл. Сам того не ожидая, я погладил ее по волосам, такой она мне показалась маленькой и беззащитной. Но де­вочка вдруг ударила по моей руке, и некрасивая грима­са покрыла ее лицо.
— У тебя же цыпки! — обожгло меня. — Ты не ла­герский.
Полез я наверх, не оглядываясь, кусая на ходу ко­локольчики.
— Погоди меня, погоди,— звала девочка. Долго. И голос ее затихал.
А в домике тети Лизы у стола сидел темный муж­чина и курил длинную папиросу. На рукаве блестела рыбья чешуя. Перевязанный бинтом палец глядел в сторону. Створка рамы упиралась в мой затылок.
— Если желаете, я вам рыбки привезу. Через день могу возить. Судачков подберу, стерлядки.
— Не беспокойтесь.
— А мы сегодня гуляем, вот и палец порезал. Кос­тер у нас. Что ли, пригласить вас, женщина вы прек­расная.
Он был чубатый, веселый и широко разводил рука­ми. Глаза глядели прямо в тетю Лизу.
— Чего тут думать,— нажимал голосом рыбак.— Гармонь есть — горячая жизнь есть. Без памяти хочу жить. Отпылали мои дороги, теперь без памяти жить буду.
— В другой раз,— сказала,— для костра больше хворосту запасайте, чтобы до утра хватило.
— Можно и в другой раз, как прикажете.
Я испугался: умыкнет он тетю Лизу своей раненой рукой, костром завеселит, вон как расселся, привалив­шись к моей кровати, табуретку проломит. Обежал я дом и выстукнул коленкой дверь.
— Сынок, что ли? — радостно удивился мужчина.
— Сынок, — сказала тетя Лиза.
— Войной поднесенный...— непонятно добавил муж» чина.
— Волка приведу, он тебя,— качнулся я на него.— Бинтов не хватит.
— Сам и есть волчонок,— рассердился рыбак.— Мы ж друзья с доктором. Правда, Лизавета Павловна?
— Хворосту собирайте,— весело откликнулась она.— А волка привести он точно может. Не шутите. Честное слово.
При мужчине она и говорила и двигалась по-друго­му. Тень от нее накрывала меня и успокаивала.
— Обедать мы собираемся, — сказала твердо.
— Так я заеду, заеду,— поспешил рыбак.— Спасибочки вам за подмогу. Хворосту отборного для пылу заготовлю.
И снова я ждал выскальзывающего из-за поворота реки парохода, удивительного в темноте, принимал в душу свободную проливающуюся на воду музыку. И возвращался к домику, собрав в кепку вишню. И опять тетя Лиза сидела перед зеркалом, освещенная пламе­нем свечи, одинокая, как сосна на обрыве.
Ни о девочке, ни о рыбаке я больше не вспоминал.
— Рената, а можно жить без памяти? — спрашива­ла меня тетя Лиза. Но я не отвечал, делал вид, что сплю. Скоро свеча гасла.