БЛИЗКАЯ ДУША

К старой татарке я приходил пить молоко. Садилось солнце, и я бежал по краешку оврага. У баньки, за­росшей крапивой, мычал теленок. Веревка от колышка ползла по траве. Здесь было совсем тихо. Из оврага поднималась легкая сырость, и деревья дышали. По­битые ступни отдыхали на холодной тропе, я задержи­вался у забора и ел вишню. Теленок глядел на меня, вытягивал морду. Тихонько звякал бубенчик. Я вздра­гивал — из вишневого куста, не моргая, таращилась птица. Не улетала, а сидела, как приговоренная. Пос­леднюю горсть я подносил теленку, гладил его по шиш­коватой голове.
Накануне хозяйка сказала:
— Гостей ждет.— И прищелкнула языком.— Свадьба!
До меня не сразу дошло — бубенчик смолкнет, у бани станет пусто.
Я взбегал чуть наверх и открывал калитку. Собака бросалась навстречу с жаркой обнаженной пастью. Цепь гремела по натянутому проводу, клыки взмывали надо мной, застывали в воздухе и обрушивались вниз. Собака ложилась ничком на землю, обметая позади себя хвостом. Так она делала всякий раз, усталая, на­всегда прикованная цепью. Злость стала ее уделом, шерсть дыбилась на загривке, глаза взблескивали, лай разрывал грудь, но чуть погодя она сникала, точно стыдилась, выжидательно взглядывала на меня. Я бро­сал ей кусок булки или пряник. Хозяйка уже стояла на крыльце в цветастом сарафане, повязанная ослепи­тельным платком, с большой глиняной кружкой в руках.
— Эч, улым.
Меня не надо было уговаривать. Молоко медленно бежало по горлу свежим теплом, белые крупные капли падали на грудь, и я самым уголком глаза видел, какой сумасшедший у меня загар, хоть пиши по коже ве­точкой, едва касаясь, и получится, как мелом на черной доске. Трусы накрывали содранные коленки, кружка светилась дном, подле хозяйки ходили надутые куры, и в мире горело затухающее солнце. Я присаживался к собаке, не боясь ее оскала. Она словно перекатывала на зубах горошины, голова ее, слепленная из светлого пепла, покоилась под моим коленом. Я знал, она —
|волк. Ее принесли из близкого леса слабым волчонком и выкормили молоком коровы. От волка у нее остался дикий беспощадный взгляд, устремленный двумя клин­ками. Она все время принюхивалась, озиралась, вздра­гивала на открытом светящемся воздухе, потому ли, что ветер приносил последождевой запах леса. А двор потихоньку закисал, засыпанный золой помета.
Еще на проводах качались ласточки. Прямо на поленницу низвергались кусты вишни. В саду об землю стучали яблоки. Была середина августа на самом сол­нечном срезе. Черными вечерами по деревне гуляла гармошка, жалостливая, потерянная.
Я прощался с хозяйкой и брел в пионерский лагерь, не принадлежащий никакой дисциплине. Мать пристро­ила меня на сладкий август к лагерной врачихе — будто бы я родственник ее или еще какая близкая ду­ша. Они так обо мне и договорились.
— Может же у тебя быть на свете близкая душа. Да и кому какое дело. Никого он не объест. Пусть бро­дит, где хочет,— купается, падает с деревьев, ничего с ним не случится. Насчет молока я договорилась и заплатила вперед. Не соскучитесь.
— А если он меня запрезирает?
— Он? Что ты, золотко. Я тебя научу: если у тебя оборвется пуговица, дай ему пришить. Он — моментом. Поладите, увидишь.
Я дал слово в жизни не пришивать пуговиц. Как только мать уехала, я перепробовал все лекарства, которые приятно пахли. И заболел. Два дня глядел в стену и обливался потом. Тетя Лиза, так звали врачиху, умирала и плакала вместо меня. Ночью я вылез в окно и стал валяться, как собака, по облитой луной траве. Голова горела, даже будто распухала, а кожа потрескивала. А по деревне гуляла гармонь. Ночь об­ступала меня желтая, вперемежку с серебром и тушью. Я вдруг, не зная отчего, завыл, обмирая, вытянувшись на траве. Затявкала поблизости собачка от бездомной трусости. Ни один свет не падал из окон. Холодная ро­са жгла грудь. Я выл длинно, отчаянно, и болезнь ухо­дила из меня.
Потом я согревался под одеялом. Прошлепал к кро­вати тети Лизы и стал глядеть на нее в упор. Она охну­ла спросонья и завскрикивала:
— Ой, кто здесь?! Ой, кто здесь! Нельзя... нельзя... Я выздоровел,— сказал я, присев на корточки.—