И подписался по просторной бумаге уже обвыкшей­ся с чернилами рукой. Пот сошел на лоб — как-никак, маленький, а труд, вон даже пальцы онемели. Расслабив руки, осмотрел нелегкое творение и остался доволен.
«Надо было бы про жизнь свою чего-нибудь. Чужой я для него»,— подумал с сомнением, но переписывать заново отказался, потому что старания больше не оста­лось, и надо было еще собирать еду.
Соседский мальчик Антошка глядел от безделья на собак и махал прутиком. Василий Никодимыч подозвал его добрым голосом и угостил куском сахара.
— Ты председателя знаешь? — спросил.
— Зна-а-ю,— сказал Антошка, накрывая сахаром рот. — В концерте песни поет. Ве-се-е-лый.
— Чего поет? — не понял старик.
— А песни под гармонь. Сам играет, сам поет. Я слушать ходил.
— Бумагу снесешь ему?
— Чего же не снести. Сахару дал, снесу. У тебя ноги болят.
— Ты не потеряй, гляди,— забеспокоился старик.
— Я и деньги не теряю, а твою бумагу что.
— Подожду тебя здесь, покурю пока. Потом еще сахару дам.
И Антошка пропал из глаз, посеяв на улице пыль.
ИА старик опять смотрел за обрыв на реку, успокоясь на скамейке. Ласточки все так же мелькали у гнезд, хотя день и убывал помаленьку, спускаясь солнцем. Была суббота, и в деревне топили бани. Дымы лежали над избами, и в огородах успокаивалась тихая горелая синь. Старик спохватился, что забыл совсем про баню, но стало как-то все равно, а это было явным нарушени­ем порядка его жизни.
Маня-ягодница появилась вдруг перед ним откуда-то и спросила о чем-то, но старик остался безучастен к ее вопросу.
Бабка Маня отбросила в сторону корзину, подхва­тила его под мышки, ощущая тяжесть пожившего тела. Кое-как добрались до постели старика.
Он не слышал, как прибегал за обещанным куском сахара Антошка, выполнив последнюю заботу старого человека, не слышал, как приходили к дому здоровые люди и складывали под окна свежие смолистые доски.
И видел он, еще не зная, сон ли это или смерть, желтую, свежевымытую Раисой избу с растворенными окнами, в которые входило закатное солнце.
Запах смолы окружал Василия Никодимыча горь­кой терпкостью.
«Должно быть, председатель дал доски». «Сам иг­рает, сам поет,— догадался через усилие старик.— Са­шеньке-то забыл письмо написать. Ну, ужо поспею...» И был безветренный закат. И в успокоенной тихости из близкого села звонили колокола.
И, сохраненный в расстоянии, звон занимал угасаю­щую землю, как печальный вздох.