БЕЗВЕТРИЕ

Василий Никодимыч покормил щедро собаку, чтобы не лаяла попусту на всякую пролетающую муху, пог­лядел на ее хлопоты с какой-то отрешенной задумкой и обмел о траву ботинки.
Ягодница Маня собрала с нижнего огорода клубни­ку и торопилась улицей раздать дачникам свой товар. Она тащила на руке обширную корзину, улыбалась сама себе и здоровалась с соседями.
— Здравствуй, Вася! — крикнула через ворота Маня, зная, что старик вечно копошится во дворе. Крик­нула по привычке наугад, не заглядывая в щелку. Но ей никто не ответил.
— Спит, видно,— заключила Маня и поспешила дальше. Может быть, она желала угостить Василия Никодимыча свежей ягодой, порасспросить кой о чем, да ничего из этого не вышло.
— Совсем глухой стал,— горестно вздохнула бабка Маня.
Старик, однако, слышал ее голос, но не отозвался, потому что не хотел никакого лишнего разговору. Пока собака управлялась с едой, шаркая костью по земле, кося на хозяина старым мутным глазом, он курил медленными ровными затяжками, наслаждаясь утрен­ней свежестью и осматривая окрестное небо. Было, тихо и синё.
Ветер, высокий и далекий, нес над головой задумчи­вого человека облако — лоскут белого дыма без капли дождя и жизни. Над рекой воздух горел солнцем, и даже отсюда, из-за изгороди, угадывалась суета лас­точек у обрыва. Они легко опадали, взбрасывались, черные мимолетные точки. Слава богу, до обрыва-то он еще видел. Василий Никодимыч уважал эту мелкую работливую птицу, с первого до последнего свету по своей нужде и заботе живущую в воздухе. И, разгля­дывая голубую от старости руку, подумал, что трещин на его коже столько, же, сколько невидимых следов ласточкиных крыльев в беспредельности мира.
Собака давно уже сидела у ноги, сытая и спокой­ная, осторожно ожидая, когда хозяин к ней наклонится и скажет какие-нибудь слова про то да се, а она по его голосу поймет: радость или тоска устаиваются в нем. Она слабо играла хвостом, подняв голову. И вот он склонился к постаревшему псу и сказал:
— Пойду, поищу чернила, а ты поспи теперь. Не трать голосу.
Сказал без радости и тоски и пошел мимо кустов малины к дому. И тут только до него дошло, что звала его ягодница Маня и, может, он обидел ее своим молчанием, но теперь уже было все равно, и старик сказал про себя: «Ничего... Чернила бы вот сыскать».
Он припомнил — два года назад в его доме появи­лись чернила, целая поллитровая бутылка. Наезжали дочери, обе учительницы, и с внуками. У них были свои
отдельные разговоры, посреди которых старику было скучно, хотя он и испытывал гордость за ученых до­черей. Потихоньку он уходил в сад к яблоням. Там на траве катались внуки, играя со щенками. Внуки были одеты в тесные городские штаны и белые панамы. Старик садился подле, к стволу дерева, и молча наб­людал за возней внуков, остановив на коленях руки. Он изучал их упрятанные повадки, отыскивая движе­ние родственной крови, и радовался тихо, поймав в меньшеньком что-то собственное, когда тот застывал вдруг, провожая глазами тяжелого шмеля. И что в его взгляде было такого, старик бы никогда не сумел отве­тить, но угадал точно — и просиял изнутри коротким словом:
— Нашенский...
И ходил за этим внуком по пятам — к реке ли, в лес ли, всегда находя нужную причину. И казалось, не было в его жизни другого счастья, кроме как держать слабую, теплую руку внука и говорить его имя.
— Ну, Саша, а ты на меня похож,— говорил он внуку в сокровенные минуты.
— А это хорошо? — испытывал деда Саша.
— Откуда ж мне знать. Много всякого на свете. Не разберешь, где хорошо, а где плохо.
— Конечно,— не понимая деда, соглашался внук.— Кто на чего, а я на тебя похож.
— На меня. У комара и у того своя песня.
А в доме по вечерам дочери что-то писали, старший внук читал толстую книгу, подталкивая изредка очки на носу...
Бездельничали только двое: Василий Никодимыч и Сашенька, далекие от усидчивой грамоты. Они гляде­ли на густеющую темноту за окном, на рождение звезд и ни о чем друг друга не спрашивали, будто была про­между них особая договоренность.
Старик тогда жалел, что не удалось ему породить на белый свет сына. Дочери это, конечно, хорошо, да ненадежно, а сын... Дальше старик затруднялся ду­мать, потому что всегда сторонился бесполезности. А Сашенька так себе смотрел в темное стекло, он еще не привык жить на земле и просто хорошо и глубоко дышал, ожидая, когда мать прикажет спать.