БАЛЕРИНА

1

Фонари мутные, слабые, как старые глаза, стоят обочь дороги. Переулок подбирается к театру тощими, выхлестанными ветром липами, лепится горбатыми суг­робами.
Тихо.
Набежит ветер, поднимет снег, замутит воздух, слов­но кто-то большой, широкий, в белом халате пронесет­ся мимо темных домов, шелестя по стеклам и ударяя в замкнутые двери.
Опять тихо.
Только подле круглых фонарей редкой молью про­летит снег, вспыхнув на свету.
Зима стоит скверная, с сухим снегом, чистыми скуч­ными вьюгами и молочным холодным небом...
У Верки маленькое личико и длинные ноги. Спит она на узкой кровати, укрывшись одеялом. Зеленоватый свет от фонаря мелкими пятнами падает из окна прямо на ее постель, и вся она будто осыпана листьями. Когда Верка сжимается в зябкий комочек, подбирая под себя одеяло, листья словно шевелятся и шуршат.
Ей снится красивый, легкий сон. Снится то обрыва­ясь, как тонкая нить, то всплывая, короткий, всю ночь одинаковый. Будто она кружится, вскинув и выгнув на­зад, как крылья, руки, на желтом пятачке света, пада­ет, клоня низко голову, и на ней юбочка веером и белые туфельки, и тонко поют скрипки, и на нее смот­рит, не мигая, черный зал громадным круглым зрачком.
Верка — лебедь. Она улыбается, и ей подносят цве­ты. Она оправляет кончиками пальцев юбочку. За ее спиной тяжело опускается красный занавес, и она оста­ется, тоненькая, на жарко вспыхивающем свету, и ей кажется, что ноги у нее не очень длинные и некрасивые.
— Верка, вставай... Слышь, вставай.— Мать гла­дит ее по щеке, а там, во сне, Верке чудится, что она уходит в занавес, окунаясь горячим лицом в красный бархат.
— Вставай, Верка,— уже ближе голос матери.
Верка открывает глаза, испуганные, чистые,— точ­но и не спала вовсе, раскидывает руки, и так не хочется уходить из сна, что она снова сквозь сощуренные реснипы глядит в него, но уже не видит ни юбочки, ни белых туфелек, ни черного зала.
На низком потолке золотым кружком горит лам­почка.
Мать в плотном платке по самые глаза, сером плат­ке, отчего и комната сереет, и за окном скучно, снежно.
Всякий день начинается так.
Верка, шлепая босыми ногами, поеживаясь, идет к рукомойнику, снимает майку и плещется ледяной во­дой. Круто, по-отцовски работая руками, растирает грудь ладонями крест-накрест, задыхаясь от свежести, тараща глаза. Ох, и обжигает вода. Струится по острым, маленьким, словно вспухшим за ночь грудям, колючими брызгами впиваясь в кожу. Размахивает Верка жестким полотенцем, краснеет лицом, подпрыгивает.
Еще и утра нет. Синий снег по стеклам.
Сидят вдвоем с матерью у дымящихся тарелок. Мол­чат. В углу, сладко обнявшись, снят Роза с Анкой — меньшие. Сплели тонкие руки, будто играют там, во сне. Хорошо играют — голова к голове, и губы вздрагивают.
Верка закутывается в платок, надевает ватник, ва­ленки и становится вровень с матерью, спина только прямее и лицо белее.
В сенцах забирают лопаты и хрустят по снегу, обе одинаковые — угластые платки на глаза, рукавицы ши­рокие с оттопыренными пальцами. У матери след глуб­же, а Верка поверху гладит ногами, точно боится, что там, под снегом, кто-то живой есть.
Заходят навстречу друг другу и гребут снег, пона­чалу легонько, приноравливаясь, потом тяжелее нале­гая на лопаты. Загребается снег в свежие рыхлые суг­робы.
Горячеют губы. Иней ложится на волосы, ресницы, платки.
Выбегают в проулок машины, сонные, с непротерты­ми стеклами. Приминают снег, отфыркиваются, намы­ливая колеса белой пеной, и дальше бегут, ровнее ды­ша, по гладкому следу. — Отдохнем, мама...
Стоят, опершись на лопаты, спокойно глядя в улицу. На чистом снегу и лица чище.

2

Был отец у Верки, кряжистый, веселый. Придет с работы, скинет замасленную рубаху, по коленям погладит, языком прищелкнет: — Станцуем, доченька...
И так светло становится в доме, бойко по окошкам занавески раздувает ветер, влетает кубарем посередь избы затевать невидимую пляску. Отец присядет на ко­роткие ноги, улыбнется, раскинет руки, будто обнимать кого собрался, поплывет, тяжелый, волосы ко лбу, гла­за поблескивают. А Верка вкруг него ходит на цыпоч­ках, легкая, вся из воздуха, горит пол под ногами, вы­тягивается Верка вверх, жмурится, пьянеет, клонится как травинка к косматой голове отца — вот-вот переломится в поясе. А он знай выделывает коленца, зады­хаясь.