— Я и сам так полагаю, — сказал Шафи, откидываясь на спинку кресла, - Но, к нашему неудовольствию, фаб
рикант этот, достойный всяческого поношения, прислал ругательное письмо. Будто мы виноваты в том, что на его захудалом заводишке нет дисциплины.
— У нас с вами своих забот по горло, — сказал Муса.
— Безусловно, вы правы, друг мой...
О казни во втором батальоне, свидетелем которой ока­зался Муса, Шафи Алмаз не проронил ни слова. Может быть, Зикендорф не поставил его в известность? Навряд ли...
Прошло еще несколько томительных дней. Мысли о судьбе первого батальона не выходили у Мусы из головы. Удача этого замысла дала бы людям надежду, провал грозил многими осложнениями. Гитлеровцы не дураки, они вряд ли поверят в стихию бунта, — будут искать связи, ор­ганизацию. Может статься, что другие батальоны теперь поостерегутся посылать на Восток. К этому тоже надо готовить людей: в иноязычной среде им будет нелегко, дороги к партизанам и подполью придется искать на ощупь. В таком положении самое верное выйти на связь с коммунистами. Будь то Франция, или Италия, или любая оккупированная фашистами страна. Если компартия там уцелела, значит, она борется и в ряды борцов с фашизмом легионеры могут вливаться спокойно, опираясь на местных коммунистов.
Четвертого мая Муса, как обычно спозаранок, заглянул к Шафи. Уважаемого эфенди на месте не оказалось. Проходя в свою комнату, Муса справился о нем у Гарифа Шабаева. Оказалось, Шафи Алмаза вызвали в ОКВ.
Часов в двенадцать дня, с треском распахивая двери, в комитет ворвался разъяренный Шафи. Он задыхался от злобы, но в то же время чувствовалось, что он чем-то страшно напуган. Страх его Муса ощущал даже через закрытую дверь. «Что там стряслось?» — в нетерпении думал он. Вскоре Шафи созвал к себе переполошенную свиту. Пригласили туда и Мусу, там же, естественно, находился личный сек­ретарь Алмаза Гариф Шабаев. На хозяине не было лица, покрасневшие белки глаз, казалось, трутся о стекла очков; лоб эфенди покрылся испариной. Отведя взгляд, Муса скромно уселся в уголочке.
— Будь оно все проклято! — визгливо орал Шафи, на­молачивая кулаком по столу. — Да, наш проклятый тата­рин кого угодно сожрет, в могилу живым зароет; иблисово отродие! А я-то, старый ишак... — он поперхнулся, сглотнул слюну, — я-то, старый глупец, все силы свои на них пот­ратил. Воспитывал, дал им в руки знамя нации — и вот тебе благодарность... Сбежали, вонючие ублюдки! Недаром говорят: подойди к собаке с золотым блюдом, а она отвернется к поганой миске...
В кабинете воцарилось молчание. На всех, кроме Мусы и Шабаева, эта новость упала многопудовым мельничным жерновом: «Что будет? Господи, чем же все это кончится?..» А Шафи обрушился «на своих работников, обругал их дармоедами, укорял за преступную слепоту. Затем, поутихнув, он стал намечать первоочередные меры по укреплению дисциплины в Волго-Уральском легионе, за малей­шую провинность предложил ввести палочное наказание, решил послать в батальоны новых, преданных делу фюре­ра пропагандистов, требовал усиления националистичес­кой проповеди в периодических изданиях.
— Всем собираться в дорогу! — сказал он напоследок, свирепо оглядывая подчиненных. — За работу, привыкли тут прохлаждаться, дармоедское племя!
Сотрудники, словно побитые собаки, разбрелись по сво­им отделам. Муса под каким-то предлогом задержался я, когда последний человек покинул кабинет шефа, участливо обратился к Алмазу:
— Что, Габдрахман-эфенди, в самом деле крупные неприятности?
— А-яй, и какие еще! — надрывно стонал несостояв­шийся президент. — И вас, вас виню во многом, Муса-эфенди! Культурно-просветительная работа однобока. Не умеем мы воспитывать национальные чувства. Оторвались от людей. Искусство, поэзия, а кто чем дышит, того не ве­даете!
— Что все-таки произошло, Габдрахман-ага? — вновь в лоб переспросил Муса. — Я должен знать, что случилось, иначе я вам плохой соратник.
— Что?! — глаза Шафи заволокло слезами. — Первый батальон, перебив немцев, целиком к красным перебежал!
— Не может быть?! — Муса изобразил изумление, от­чаяние. — Не может быть! Это наш лучший батальон, гор­дость легиона, режьте меня на куски, Габдрахман-ага, и то не поверю!