— Развлекаются, - сказал Муса с ненавистью.
А фашисты и на самом деле развлекались. Один из пи­лотов вел свой самолет вплотную над крышами идущей вдоль озера улицы, другой, приоткрыв фонарь кабины, палил из ракетницы вниз — зеленые и красные огненные шары вспыхивали под окнами притихших изб. Наконец этот осиный клубок из металла, воя и беспорядочной стрельбы, проутюжив несколько раз единственную улицу деревни, закатился за виднеющийся за озером лесок. Му­са помог Альбиде выбраться из укрытия, отряхнул на ней запыленную шинель.
— Ну, воронье, придет и наш час!—бросил он гневно и показал небу кулак.
— Правда, придет?—девушка подняла на Мусу пол­ные надежды глаза.
— Конечно же, придет, Альбида!—уверенно ответил Муса.—Сердцем чувствую, что придет: иначе и быть не может!
Расстались они тепло, как давнишние друзья. Муса шагал к передовой, полный светлых переживаний от се­годняшней встречи... Славная девушка и какой голос, а вот поди ж ты, бросила все и ушла добровольцем на фронт... И стихи его помнит... Значит, строки, если они от сердца, нужны людям всегда!..

IV
В районе станции Мясной Бор ширина прорыва так и осталась минимальной — два-три километра, и это своди­ло на нет все наступательные успехи Второй Ударной армии. В первую же неделю июня гитлеровцы ударили с флангов и захлестнули горловину «мешка»! Как привя­занная, в течение двух суток висела немецкая авиация над позициями наших войск: бомбежки перемежались мас­сированным артиллерийским огнем. На каждые десять снарядов с немецкой стороны наши отвечали одним — вой­на в окружении диктовала свои условия. Командирам рот не приходилось поднимать бойцов в контратаку, увле­кать их личным примером, бойцы дрались геройски, по­нимая, что сегодня окружение, завтра — смерть!
К концу июня положение армии стало действительно I критическим. Попытки развязать «мешок» изнутри и сна­ружи успеха не принесли... Прилетавшие каждую ночь транспортные самолеты вывозили теперь из окружения тяжелораненых, подбрасывали снаряжение и продукты, но связь по воздуху была ненадежной. Самолеты летали в основном без прикрытия, и единственной их надеждой на благополучное возвращение была ночь. Слово «окру­жение» было у всех на устах.
Редакция газеты «Отвага» к этому времени уже сня­лась с обжитого места в деревне Огорелье и вслед за по­литотделом кочевала по лесу. Давно уже не было возмож­ности издавать полноформатную газету; выпускали мале­нькую двухполоску, почти листовку; призывали бойцов к мужеству, пытались, как могли, вселить в солдатские сердца уверенность на помощь извне- Деление на боевые и хозяйственные подразделения уже перестало сущест­вовать, редели в непрерывных боях полки- Муса теперь не расставался с автоматом, свернутая в скатку шинель и вещмешок всюду были при нем. Прошлой ночью редак­ционная полуторка остановилась в относительно спокой­ном месте, сотрудники в надежде на отдых разбрелись по небольшой поляне — и вдруг стрельба! Оказалось, что, воспользовавшись белой ночью, гитлеровцы сбросили де­сант. Через минуту, разобравшись в обстановке, Муса был уже в цепи соседнего батальона, рядом, постреливая ко­роткими очередями, лежал редакционный приятель Мусы Василий Пономарев. Продвигаясь от дерева к дереву, Муса и Пономарев бежали рядом. Сотни пуль свистели в воздухе, но Муса от бывалых солдат уже знал фронто­вую истину: пуля, голос которой ты слышишь, не твоя. Вдруг Василий, чуть отставший от Мусы, резко остано­вился, посмотрел с каким-то удивлением вокруг и, выда­вив хриплое «Э-э-э-х-х!», упал навзничь. Одним прыжком Муса оказался возле товарища.

— Вася! Где, где?—спрашивал он, лихорадочно раз­рывая хрусткую корочку санпакета.
— Муса, адрес помнишь? Прощай!—прошептал Поно­марев тихо и как-то умиротворенно, будто говорил эти слова уже из того дальнего далека, где не бывает ни ок­ружения, ни войны...
Утром вражеский десант удалось уничтожить; остатки его разбились на мелкие группы и растворились в лесу. Стрельба стихла. Из коллектива редакции еще двое были легко ранены. Возвращаясь к редакционной машине, Му­са увидел итоги этого боя: наши и немцы лежали впере­межку,— кое-где, видно, дело дошло до рукопашной. Му­са, боявшийся когда-то даже зубного врача, шел и на каждом шагу переступал через трупы. В душе его не было страха, только горькая жалость и ненависть...