Возле казармы Муса, бросив случайный взгляд на об­ширный плац, находящийся «несколько правее, застыл, пораженный странным зрелищем. В неурочное время все солдаты батальона были выстроены ровным серо-зеле­ным каре. Посредине торчал высокий столб с толстой пе­рекладиной, напоминавший гигантский католический крест. «Что за чертовщина?!» — подумал Муса, невольно устремляясь вперед. Подойдя ближе, он вздрогнул: к обо­им концам перекладины прикреплены были два больших кольца, через которые свисали две веревки с петлями внизу. Сердце его забилось. «Виселица!..»
Муса слепыми от ярости глазами еще раз оглядел пло­щадь. Слева за солдатским строем заметил нечто вроде трибуны, сколоченной из досок и выкрашенной в грязно-зеленый цвет. Там стояли Зикендорф, старый его знакомый Шпигель и командиры взводов. Эх, вытащить, бы кольт и по одному выбить мерзавцев с трибуны! Но нет! Нельзя терять голову, можно все дело погубить. Легким шагом поднялся по ступеням. Как давнишний знакомый, но в то же время соблюдая дистанцию, Муса почтительно поздоровался с начальником легиона, расспросил о здоровье, о настроении, об успехах в деле служения великому рейху. И только потом, передав Зикендорфу нижай­ший поклон от уважаемого Шафи Алмаза, с беспечным видом спросил:
— Я не Опоздал на представление, герр Зикендорф?
— А-а, маленькая казнь для большого устраше ния...— ответил Зикендорф, щелчком сбрасывая с перчатки какую-то соринку. — Свиньи!
— В чем их вина?
— Дезертиры... Ублюдки, нелюди, годные только для вскармливания вшей! Хотя иногда среди этих диких встречаются проблески доброты: помню, в пятнадцатом го­ду в плену мы рубили деревья в Кокшайских лесах. Так они подкармливали картошкой, по праздникам был да­же самогон. Конечно, эту их вонючую жидкость и собака пить не станет, но нам тогда не из чего было выби­рать.
К счастью, Зикендорф не приглядывался к выраже­нию лица своего собеседника: многое смог бы прочесть в глазах культурфюрера Гумерова... Муса и сак заметил свой промах, постарался вновь принять безразличный вид.
Шпигель, до сих пор распоряжавшийся под виселицей, строевым шагом подошел к Зикендорфу и, вскинув два пальца к широкому козырьку фуражки, доложил:
— Все готово, господин майор! Зикендорф поднял руку, дал команду:
— Начинать!
В тот же момент из помещения гауптвахты вышла группа эсэсовцев в черной форме и выстроилась вдоль до­рожки. Раздался рокот барабанов, словно распыливший в воздухе грозу. Один угол солдатского каре пришел в движение, разомкнулся, и барабанщики вступили на пло­щадь. Муса придвинулся ближе к краю трибуны. Впере­ди шагали два эсэсовца с автоматами наизготовку, за ни­ми тащились двое осужденных. Ремни с них были сняты, погоны сорваны, руки связаны за спиной. Следом шла еще четверка эсэсовцев, чеканя шаг. Шествие замыкали барабанщики.
Вот оно подошло к виселице и остановилось. Били ба­рабаны: «Трах-тах! Тах-тарарах!»
Под эти завораживающие звуки осужденных подняли и поставили на тумбы с двух сторон виселицы. Веревоч­ные петли, висевшие над их головами, опустились и обви­ли им шеи... Одна рука Мусы в кармане пиджака, другая судорожно крутит пуговицу... Бьют барабаны.
Вдруг Муса теряет зрение: перед глазами ослепитель­но сияет огненное стеклышко величиной с чечевичное зер­но. Оно жжет все сильнее. Невмочь ни смотреть, ни сомкнуть глаза. Сердце бьется у самого горла. Рука теребит пуговицу, быстрее, чаще... Если он сию же минуту не преодолеет себя — все пропало... «Проглотись, слеза... Замри, сердце, замри?»
Барабанная дробь внезапно умолкла, наступила оглу­шительная тишина. Сотни людей, построенных давящим четырехугольником, замерли. Белея чалмой и чапаном, на черную кафедру палачей взошел хазрет Бикмулла. Зикендорф. видимо, ждавший именно этого, протянул руку к солдатам и заговорил:
— Легионеры! Великий фюрер вывел вас из лагерей смерти и дал вам свободу! Он дал вам священное право: освобождать свою несчастливую родину от ига большеви­ков. Он дал в ваши руки оружие и сделал вас воинами. Вам оказано огромное доверие! На такое доверие к вра­гам способны только истинные гуманисты. Но среди вас находятся нарушители порядка, преступники, такие, как эти черемисские бродяги. Вот эти самые бандиты поджи­гали склады, воровали обозных коней для польских бандитов! Это разбойники! Это диверсанты! Это дизертиры!