Смущенная общим вниманием, девушка подняла ла­дони к щекам, словно бы остужая их.
— Какое у вас ко мне дело?
— Как какое? - Муса улыбнулся.— Пакет в Казань отправить — кто же это сделает лучше вас!
Девушка взяла из рук Мусы конверт, отстучала на нем печати и штампы, дописала что надо, ловким движением бросила послание на весы.
— Как зовут? - спросил Муса потихоньку, продолжая глядеть на миловидное, цветущее лицо девушки.
— А зачем? - удивилась она.— На конверте должны быть две фамилии — отправителя и того, кто должен это письмо получить. Да вы не беспокойтесь, товарищ коман­дир, не затеряется! Мы не зря солдатскую форму носим, понимаем, что к чему!
Муса поднял вверх руки:
— Я и не беспокоюсь, но имя ваше, если это, конечно, не военная тайна, хотел бы знать.
— Альбида,— ответила девушка, - а фамилия Билялетдинова.
— Землячка моя, значит?
— Да.
Они разговорились. Оказалось, Альбида из Казани. Работала там на телеграфе, пела в самодеятельности, а вот здесь тоже хотели в ансамбль направить, а она отка­залась: «Что же тогда получилось бы: вся страна воюет, а ей в артистках ходить?»
Муса слушал, не в силах оторвать взгляда от девичь­его лица: эти глаза, полет бровей, ямочки на щеках — во всем облике девушки было что-то знакомое, трогало в сердце давно молчавшую струну.
«Да нет,— сказал сам себе Муса,— нигде ты ее раньше не видел... Просто сердце в огне этом еще не потеряло способность чувствовать, а девушка удивительно хороша, ай, как хороша!» Видя, что Муса собирается уходить, Аль­бида вздохнула и с какой-то детской печалью в глазах добавила: — Поговорила вот с вами — словно дома побывала, по родным улицам прошла,
— Это верно,— подтвердил Муса,— но путнику, как го­ворится, лучше быть в пути...
Альбида вновь остудила щеки руками.
— Я провожу вас,— решила она.
Альбида и Муса неторопливо шли, берегом озера, вспо­минали родной город, радовались солнцу, перебирали фа­милии, стараясь найти общих казанских знакомых. Под столетним тополем они сели на простенькую, сколоченную из березовых жердей скамью.
— У вас здесь настоящий курорт,— шутливо сказал Муса.— Скамейка и та пела.
— Ив самом деле, - удивилась девушка,— откуда она здесь?!
Водяные лилии, только что раскрывшие свои лепестки, и солнечные лучи поделили меж собой, не споря, поверх­ность озера, лишь крохотную долю отдали они рыбачьим
лодкам, но те вполне согласно покачивали просмоленными носами.
— Знаете, Альбида,— сказал Муса,—у меня есть про­сьба— спойте песню «Томление» еще раз.
— Так, ни с того ни с сего?—удивилась девушка.
— Ни с того ни с сего. Уж очень я эту песню люблю!
— Только вы не смотрите на меня, ладно?—чисто по-детски попросила Альбида,— а то я собьюсь.
Муса закрыл глаза, слушал. Альбида кое-где изменяла слова песни, но Муса не останавливал ее. Народ, поправ­ляющий поэта, всегда прав.
— Хорошие слова, верно?—спросила девушка, закон­чив песню.
— Если вы так считаете, значит, да,— уклонился от самовосхваления Муса.
—-Добрые и хорошие слова,— отвергла всякие сомне­ния Альбида.— Их наш земляк написал — старый поэт Му­са Джалиль.
— Ну, разве уж я так стар?—выдал себя Муса. Удивление, недоверие и даже обида поочередно отра­зились на лице девушки.
— Погодите-ка, погоди! Как же это так? Вы что же, выходит, сам Муса Джалиль?!
Муса, как провинившийся мальчишка, вынужденный признать свою вину, пробормотал:
— Да, выходит, что так...
— А почему вы с самого начала мне этого не сказали?
— Вообще-то мы ведь знакомились...— улыбнулся Му­са.
— Да, но вы не сказали, что вы — поэт!—глаза девуш­ки вдруг восхищенно вспыхнули:—«Почтальон», значит,
тоже ваша поэма? Я ее со сцены читала... Всем так нра­вилось! Вот ведь как встретиться довелось!
Тонкий, нарастающий звук с неба прервал их беседу. Три немецких бомбардировщика в сопровождении одного истребителя появились над дальним берегом озера и, слов­но преследующие добычу стервятники, ринулись к земле.
— Муса-абый! Бежим скорее, бежим!—крикнула Аль­бида, дергая Мусу за рукав.
Укрывшись неподалеку, в кирпичном погребе сгоревше­го дома, они наблюдали за небом. Железная плеть пуле­метной очереди с гулом ударила по пустым рыбачьим баркасам, распорола гладь залитой солнцем воды.