— На фронт рвешься? На передовую? Ну что ж, твое право... Береги себя, Муса, береги...
Сколько доброго сделал этот человек для Мусы, для всей татарской литературы! Вот и теперь видятся Джа­лилю его полные неповторимого света глаза...
Череда иных лиц промчалась перед мысленным взором Мусы... Интересно, на чей стол в Казани попадет его ма­териал? Кто остался в редакции? По каким фронтам разбросала война товарищей по перу? Этот, как и Муса, ушел добровольцем, тот — стар, зря обивает пороги воен­комата, пусть воюет пером... А этот... И об этом, послед­ах нем, вспомнил Муса неприязненно и поморщился. До у войны поэт этот писал пропитанные патокой стихи, клял­ся в любви к родине, словом, жег сердца людей чаще прилагательным, чем глаголом.
Пышущий здоровьем толстяк, он в первые же дни войны обнаружил в себе десятки недугов и успокоился лишь тогда, когда — и надо же открыться таланту! — устроился дегустатором на ликеро-водочный завод. Прикрывшись бронью, мастак этот вновь принялся за свою крикливую трескотню.
Тяжелую думу думал Муса, вплетая свои следы в кру­жево лесной дороги. Шел и не слышал пения птиц и ле­пета молодой, еще не обожженной войною листвы.
Вечернее совещание в редакции не выходило из голо­вы. Что принесет день? Бои в окружении, отступление?! Тысячи пуль пролетают над передовой ежечасно, и, как знать, может, в этом осином рое есть и твоя?!
«Смерть? Ну что ж, на тебе шинель не крепче, чем на других... А что после? Горечь в сердце близких да стихи, стихи...»
Муса был совсем маленьким, когда поэзия нашла его, выделила среди таких же суетливых, как воробьи, маль­чишек, взяла за руку и увела за собой. В десять лет знал наизусть строки Тукая, Сагита Рами, в тринадцать опубликовал свое первое стихотворение в газете «Кызыл Юлдуз». Этот успех окрылил Мусу, «посадил» на мифи­ческого Тулпара4, унес в мир поэзии. Да жаль вот, раз­бросаны строки по свету, как осенняя листва. Хотел однажды собрать написанное, но не нашел на такую работу и часу... «Потом, потом, — в твои ли лета думать о собрании сочинений...»
Кто ж знал, что на пороге война?! «Нужно будет все-таки распорядиться насчет всего написанного, оставить что-то вроде завещания, — решил он, и хотя старая песня — «потом, потом» — привычно зазвучала в сознании, Муса погасил ее, понимая: этого «потом» теперь может и не быть. Он нашел удобное место в тени красивой березы, вынул из планшета блокнот... «Кому же адресовать сне послание, — подумалось ему с опозданием. — Жене? Испугается, решит, что совсем плохи его дела. Дочери? Та — крошка... Напишу товарищам, в Союз писателей»,— наконец пришел он к верному решению.
Разрушения в деревне Островляне не особенно бро­сались в глаза. Весна, скрывая следы бомбежек и артоб­стрелов, окутала дома дымкой цветущих садов. Прошли, с достоинством покачиваясь, гуси, козы провожали Мусу долгим взглядом... Рыбачьи лодки на озере дополняли идиллическую картину.
— Будем жить, не умрем, — повеселел Муса. Открытое окно деревенской почты встретило Мусу неожиданно — там, в горнице, нежный девичий голосок выводил знакомые татарские слова. «Томление» — эту песню написал Муса вместе с композиторам Захидом Хабибуллиным в давние, довоенные времена. И вот весточ­кой из той, далекой жизни, птицей из не знающего огня леса пролетел над Мусой знакомый мотив. Муса в первые секунды поискал глазами тарелку репродуктора, ему по­казалось, что это трансляция, но потом понял — нет.
Приоткрыв дверь почты, Муса глянул в образовав­шуюся щель: в небольшой чистой комнате, с кумачовым транспарантом и портретом Сталина на одной из беленых стен, несколько парней и девушек в солдатской форме окружили баяниста.
Увидев вошедшего политрука, поющие смолкли, нача­ли торопливо расходиться.
— Вам кого, товарищ политрук? — спросил Мусу рыжеватый коренастый боец с погонами младшего сер­жанта.
— Кого? — Муса оглядел присутствующих. «Ага, вот она — ямочки на щеках, лицо улыбчивое и серьезное од­новременно, а глаза...» — Кого?! Вот ее.