В солдатской столовой Арслан, многозначительно под­мигнув, принес тарелку с кашей, оставил, пошел за хлебом, с третьего захода и ложку принес.
— Видал черные тряпки? — спросил он. — Сталинград. А трофеев и пленных наши столько взяли, что у меня грамоты не хватит на бумажке все записать.
Арслан мотался так между кухней и столиком Мусы -и каждый раз приносил ворох новостей. «Генералов немецких взято в плен больше десятка. Полковников, майоров разных тоже куча, а уж лейтенантов — без счета, некогда там их было считать».
— Спасибо, — сказал Муса, закончив завтрак. — Ка­ша у тебя сегодня отменная.
И только на улице он позволил себе улыбнуться. Про­клятая жизнь! Не только ненависть, но и радость прихо­дится скрывать от врага. А она, радость эта, самая боль­шая со дня начала войны! В штабе легиона майор Зикендорф сидел за столом, обхватив голову руками. Вчерашнее вино давало себя знать, а тут еще новость, как обухом по голове. Муса вошел в штаб с озабоченной миной на лице: «Что случилось, господин майор?» Зикендорф махнул ру­кой: «Шталинград!»
— Как же так?! — в скорби ломал комедию Муса. — Ведь уже на Кавказ поднялись, вот-вот должны были Индию взять!
Зикендорф покосился, подумал: «Издевается или ду­рак?» Муса заторопился, понял, что нет смысла продолжать дальше эту игру.
— Я попрощаться пришел, — сообщил он. — Возвра­щаюсь в Берлин, правда, не прямиком, по пути заскочу в Демблин, проинспектирую культурную работу в резервных частях легиона.
Зикендорф не удерживал:
— Да-да! Прощайте. Если что, звоните мне безо вся­ких... Многих вам благ.
В комнате гостиницы Мусу ждал Актабанов. Муса улыбнулся:
— Ну, уважаемый Онисим Гурьевич, как вам нравятся эти дела?!
— Очень нравятся. Так нравятся, что кабы не годы и не немцы кругом, в пляс бы пошел! Настал наш черед!
С людьми говорили? — спросил Муса.

- Да, - ответил Актабанов по-военному четко. — По­ка особенно не рискую, беру самых надежных, проверен­ных. Кой-кого из младших командиров и нескольких своих из культвзвода. Через час я под видом репетиции соби­раю их у себя. Быть может, вы скажете людям несколько слов?
— Нет, — отказался Муса. — Вы, Онисим Гурьевич, старый коммунист и сделаете это не хуже меня. А послу­шать — послушаю, предупредите дневального, чтоб про­пустил меня и не поднимал шума.
— Есть, — подполковник, отдав честь, ушел.
Едва Актабанов успел выйти, в комнату вошел Арслан.
— Да вы что: в очередь перед моей дверью стоите? — удивился Муса. — Что я, министр, что ли?
— Разговариваешь, как министр, — серьезно сказал Арслан. — Я вот тебе, коротышечка, продуктов на дорогу принес.
— Спасибо, — растрогался Муса, — а теперь иди, тебя Актабанов ждет. Давай обнимемся на прощание, а то ведь жизнь такая штука — сегодня жив, а завтра...
Арслан ушел, Муса уложил в чемодан вещи и двинул­ся следом. Один лишь дневальный видел, как Муса вошел с черного хода на сцену и исчез там. К условленному часу собрались все вызванные командиром культвзвода легио­неры. Актабанов вначале репетировал с ними народные пес­ни, потом, не прекращая играть на аккордеоне, заговорил о деле — негромко, будто слова какой-то забытой песни людям напоминал.
— Ну, что, друзья мои: в добрый путь! Будем считать, что наш воинский отпуск по ранению окончен, пора при­ниматься за службу... Немцы считают нас рабами... Но ра­бы — это пленные воины. Воины! — пора об этом напом­нить кое-кому!
Кивнув дневальному, Муса тихо вышел за дверь... Арслан, бросивший в этот миг случайный взгляд в окно, уви­дел, как Джалиль идет к проходной.
— Храни тебя бог, коротышечка моя! — прошептал Арслан товарищу вслед.

Демблин оказался древней крепостью, с высокими ка­менными стенами, рвами и башнями на высоком берегу Вислы. Перекидные на цепях мосты, толстенные ворота, бойницы - все это несколько походило на театральные декорации, но — увы — в театре этом лилась настоящая кровь. Лагерь военнопленных в Демблнне пополнял в основном безымянные кладбища, разбросанные вокруг. По
слухам Муса знал, что с начала войны в Демблине погибло уже около ста тысяч человек. Голод, тиф и другие бо­лезни быстро освобождали тюремные нары для новых жертв.