душу воем промчались над аэродромом вражеские бомбо­возы и где-то там, у линии горизонта, сделали крутой разворот. Между тем с десяток наших машин продолжа­ли оставаться на полосе.
«Как же так? — недоумевал Муса. — Немцы вот-вот начнут бомбежку, а они здесь?!»
— Не страшно, политрук? — раздался за спиной чей-то голос, Муса обернулся — в пяти шагах от него стоял, наблюдая за небом в бинокль, комиссар полка.
— Страшно, — ответил Муса, — страшно за самолеты, оставшиеся на полосе.
Комиссар улыбнулся.
— Учимся ловить стервятников на живца.
— Макеты! — понял Муса.
Из разорванных туч вынырнули три истребителя и тотчас пристроились немецким бомбардировщикам в хвост. Самолеты прикрытия, прозевавшие маневр наших ястребков, кинулись вдогон. Один из немецких бомбово­зов, оставляя за хвостом шлейф черного дыма, вывалился неожиданно из этой огненной карусели и километрах в двух-трех от аэродрома врезался в землю.
— Захар! — прокричал комиссар и в знак одобрения поднял вверх большой палец. — Молодец!
В небе прошедшей военной зимы, как с горечью гово­рили фронтовики, почти всегда вольно хозяйничала не­мецкая авиация, так уж случилось! И в эти минуты наблюдавший за событиями в воздухе Муса с удивлением для себя вдруг отметил, что это первый воздушный бой, который он видит. Вернее, первый победный бой! Значит, не храбрости, а крыльев нам сегодня недостает. А это дело поправимое. Трудное, но поправимое. Не зря же в четыре смены работает нынче Урал!
Заслоняя глаза от солнца ладонью, следил Муса за боем, а там в небе железная прялка продолжала прясть пряжу из дыма, гари и смертельных очередей. Вот два немецких самолета отбили ястребок Закира от звена и открыли по нему огонь. Показав солнцу брюхо, самолет завалился набок и стал падать на землю в немысли­мом вираже.
— Все! — вырвалось у Мусы.
Комиссар смолчал. Стоял он, вытянув шею, и словно бы нащупывал у падающей машины едва уловимый пульс. Тишина ожила. Самолет, почти коснувшийся кры­лом земли, взревел вдруг мотором и устремился ввысь.
Кинжальным огнем распорол Габидуллин подбрюшье чужой машины, и та тотчас вспыхнула сине-зеленым ог­нем.
— Видал миндал?1 — воскликнул торжествующий ко­миссар.
Не продолжая боя, черная стая убралась восвояси. Череда взрывов сопровождала отступление врага — эго бомбардировщики избавлялись от бомб.
— По своим лупят, — на слух определил комиссар.
Наступила тишина. Гул садящихся на дальней пло­щадке самолетов постепенно утих. Утомленный, с прилип­шими ко лбу волосами, живущий еще дыханием недавне­го боя, появился возле землянки летчик Габидуллин. Муса протянул к нему руки, потом, не совладав с собой, заключил парня в объятия...
— Муса-абый, спрашивайте, теперь они не скоро прилетят.
— Спасибо, — улыбнулся Муса, — ты уже все рас­сказал.

И без того трудное положение на участке прорыва за последние десять дней резко ухудшилось: гитлеровцы, воспользовавшись тем, что подсохли дороги, сумели стя­нуть в район боев значительные резервы; тысяча орудий­ных стволов теперь днем и ночью обстреливали боевые порядки Второй Ударной. Смертельную пахоту артилле­рии подправляла и корректировала фашистская авиация.
В один из вечеров, во время относительного затишья, редактор газеты «Отвага» собрал сотрудников на совет.
— Обстановка серьезная, — говорил он, — и не нужно быть стратегом, чтобы понять, что противник в ближай­шие дни постарается перетянуть пуповину и замкнуть кольцо. Окружение?! Может быть! Готовьте себя к любой судьбе.
Редактор говорил медленно, морщился, рылся в блок­ноте, словно искал там какую-то очень важную - мысль: слова горькой правды давались ему нелегко.
— С рассветом все по частям. Наша задача писать о героизме, о мужестве солдат - нужны материалы с пере­довой. Без паники, но и без барабанного боя. И еще,— вспомнил он напоследок, — кто не получил автоматы,— сегодня же получить!

Утром, направляясь к переднему краю, Муса решил заглянуть в деревню Островляне, на почту, чтобы отпра­вить корреспонденцию — десяток фронтовых, написанных при свете коптилки стихотворений, очерк о летчике Габидуллине да весточка в Союз писателей СССР. Муса вспомнил свою последнюю встречу с Александром Фаде­евым перед отправкой в часть. Кабинет его в те часы на­поминал боевой штаб: то и дело входили и уходили из него писатели, разъезжающиеся по разным фронтам. Что-то отеческое промелькнуло во взгляде Фадеева, когда пожимал он на прощание руку Мусы.