Все эти дни Муса постоянно недосыпал: за сутки уда­валось вздремнуть часа два, максимум — три, где-нибудь в узкой, как могила, землянке командира взвода, впол­глаза, не раздеваясь, забудется он ненадолго и снова в путь. Материалы в армейской газете за его подписью по­являлись теперь почти каждый день... О храбрости, о солдатской смекалке писал Муса. Да и настоящая армей­ская хватка к нему тоже пришла. Стоило какому-либо командиру, рассказывая о проведенной операции, начать словами: «Я атаковал», и Муса тотчас же перебивал его:
— Знаете что, — советовал он, пряча в глазах хит­ринку,— давайте начнем вашу заметку с местоимения «мы».
Два радостных чуда подарила эта фронтовая весна Мусе Джалилю: первое — полное любви письмо от жены Амины и в нем на отдельном листочке милые детские ка­ракули, рисунки дочери его Чулпан. И второе чудо — как знать, не связано ли оно невидимой нитью с первым,— Муса вновь начал писать стихи. В редкие ночи отдыха занавешивал он свой угол в редакции плащ-палаткой, зажигал свечу и писал, писал...
Сколько храбрых людей повстречал он за это короткое время! Одни живы, дерутся, другие воюют со смертью в госпитальном бреду, а третьи — их старец Харон уже перевез на своей лодке в страну, из которой не возвра­щаются никогда... Не твоя ли это доля, поэт, воспеть стойкость живых и мужество мертвых - найти в своем сердце такие слова, чтобы память об этих героях оста­лась в людских сердцах навсегда! Вскоре Муса от кого-то услышал, что в соседнем авиаполку служит его земляк — татарин Закир Габидуллин. Несколько 'материалов об этом летчике промелькнуло на страницах армейской пе­чати... Парень этот имел награды, но самое главное — он в составе своей эскадрильи сопровождал наши бомбар­дировщики, вылетавшие бомбить военные объекты Гер­мании. Редактор с пониманием отнесся к просьбе Мусы.
— Поезжай, — одобрил он. — Мы с тобой начало вой­ны видим, а он над теми местами летал, где мы будем ее кончать!
В авиаполку Муса прежде всего разыскал комиссара.

— Захар Габидуллин?— видимо запамятовав фами­лию, переспросил комиссар, переиначивая татарское имя Закир на более ему привычное. — Татарин, говоришь?!
Пока разговаривали, вестовой разыскал и привел в штаб самого Габидуллина.
— Скажи на милость, ты и в самом деле из татар? — не выдержав, обратился к нему комиссар. — Но почему же у тебя глаза голубые и волосы русые?
— Из татар, — подтвердил пилот с улыбкою.
Муса любовался парнем: ладно скроен и крепко сшит, а на лице - выражение хоть и лукавое, но приветливое, мягкое, Габидуллин повел Мусу в свой блиндаж, говори­ли по-татарски, звуки родной речи ласкали слух.
— Как воюешь?
— Как все!
— Ой ли! — усомнился Муса. — У тебя у одного орде­нов вольте, чем в ином взводе на всех... Два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды, да и медали у нас просто так не дают!
— После войны будем награды считать, — отмахнул­ся Габидуллин. — Расскажите лучше, как там наша Казань?
Муса улыбнулся, потер лоб — земляк, видно, попался из крепких, о себе говорить не любит.
— В воздухе-то не боишься? — попробовал он начать беседу с другого бока.
— Боюсь, — простодушно признался джигит. — Высо­ко ведь — грохнешься, руки-ноги, пожалуй, переломаешь!
Муса рассмеялся.
— Ну, парень, чувствую, корреспонденты тебе крепко поднадоели... От вопросов отмахиваешься, как добрый скакун от оводов.
— Да нет, Муса-абый, что вы, — засмущался летчик, почесывая бровь, — да я всем сердцем... Только не хочет­ся мне говорить о себе. Все мы тут под одним небом во­юем, под одной кошмой спим. Мужское ли это дело тянуть ее на себя?!
Резкий сигнал боевой тревоги прервал их беседу.
— Я сейчас!.. — только и успел крикнуть Закир, хва­тая шлем и планшетку и исчезая в дверях. Муса вышел следом: по аэродромному полю к виднеющейся вдали са­молетам бежали пилоты, у' винтов суетились техники, зенитчики разворачивали стволы. Гул чужих самолетов... Тот, кто хоть однажды слышал этот мерзкий звук, вжи­мался в землю, упав лицом в грязь, спиной чувствовал в небе любую тень - не забудет его никогда! С леденящим