— Пошли, пока перерыв, перекусим, — заторопил Муса Хадиева. — Там и поговорим обо всем.
Пока шли, Хадиев так же скованно рассказал Мусе, что из Вустрау он был отправлен в лагерь Вольхайде читать пленным татарам, которых немцы стремились завербовать в легион, курс лекций по истории народов По­волжья, потом был переведен в «комитет» Шафи. Немцы хорошо осведомлены о том, что он, Назир Хадиев, в прошлом — доцент Казанского университета.
Муса повернул в узенькую улочку, и вскоре они ока­зались перед маленьким кафе. В небольшом зальце бы­ло пусто, лишь перед стойкой за одним из столиков три немецких солдата пили светло-желтое пиво. Муса увлек друга в угол за крохотный стол на двоих.
Подошел старый, весь в морщинах официант, забрал обеденные талоны, ушел. Муса заговорил спокойным, не­заговорщицким тоном:
— Так что, Назир, друг мой сердечный, пора и нам вступать в борьбу! Иначе и быть не может. Правда, лю­дей еще маловато. Но — лиха беда начало. Вот, теперь ты у нас, я рад, очень рад, дружище. Мы же с тобою вместе такого тут натворим!..
Назир упорно молчал. Муса в конце концов удивил­ся: обижен он, что ли, за ту, первую встречу, мол, сразу надо было сказать обо всем? Или недопонимает чего-то? Вот чудак! Муса стал говорить о тысячах татар, которым пытаются в лагерях заморочить головы, чтобы они с оружием B руках выступили против своей Родины, об их чудовищной участи, о том, что судьба этих людей цели­ком на их, Мусы и Назира, совести... После долгого молчания Назир нехотя спросил:
— У тебя есть связь с «той стороной»?..
— С какой еще той?
— Ну, с какой... С Центром. С антифашистским подпольем, в конце концов!
Муса, приоткрыв рот, уставился на Хадиева.
— Назир, дружище, — сказал он твердо, овладев собой, — по-твоему, выходит, что подпольная работа — это прежде всего связь.
В это время кельнер принес тарелки с гороховым супом — теплый пахучий парок ударил в ноздри.
— Ого, бульон-то сегодня мясной! — пошутил Муса, извлекая из тарелки маленький свиной пятачок, и до­бавил: — Ну, я ведь жду, что скажешь? По рукам, верно?
Назир не отрывал глаз от полупустой тарелки. Наконец он с трудом произнес: — Самодеятельность все это. Кружковщина, если ты хочешь знать мое мнение. В такие детские игры я не иг­раю, и ты, пожалуйста, обойдись без меня! Никто тебе не поверит. Да и кто там на Родине узнает об этой твоей так называемой «подпольной» работе...
— Вот чудной, да разве мы вступаем в борьбу для того, чтобы «там» занесли сведения о ней в соответству­ющий документ? Тысячи пленных принуждаются к измене, к предательству. Понимаешь ли ты, что это значит?! Мы обязаны предотвратить чудовищную акцию фашистов... «Никто не узнает...» Это и хорошо! Недаром сказа­но мудрыми людьми: «Сделай доброе дело и опусти в реку, рыбы не поймут, а народ узнает!»
Хадиев не отрывал взгляда от тарелки:
— Нет, Муса, я в такие планы не верю, и ты меня, пожалуйста, в них не впутывай. Я — пленный, понима­ешь? Из войны я выбит, оружие мое изъято... Следова­тельно, я не могу принимать участия и в борьбе...
— Шутишь?!
— Нет, не шучу. Для чего все эти бесплодные уси­лия? Что они могут дать?! Только себя погубишь...
Муса не верил своим ушам. Назир? Не может быть, да он, верно, дразнится, как, бывало, в детстве, вот сей­час засмеется, протянет руку и скажет: «Правильно, дру­жище] Будем бороться вместе до самого конца!..» Но На­зир продолжал безучастно скрести ложкой и молчал. Тут уж Муса не выдержал — взорвался:
— Эх ты! Паршивый трус, не стыдно тебе?! Бесплодные усилия... Не впутывай... Не могу принять участия... А

зачем же ты в комитете Алмаза штаны намереваешься
протирать? Это что: не участие?! Назир мотнул головой.
— Меня пригнали сюда насильно. Работаю из-под палки. Такова участь пленного: он — раб. Раб победителей...
У Мусы во рту появился кислый привкус, хлебнув
принесенного кельнером эрзац-кофе, он тотчас поднялся
из-за стола.
— Ну, не ожидал... — побелев от огорчения и гнева,
бросил он Назиру и, широко шагая, направился к выхо­ду.
Назир заторопился вслед.