гонкую шелковую нить.
— Следующий! - приказал он.
Старик выпрямился, а вместе с ним словно что-то вдруг распрямилось и в душе Мусы. Неудержимый страх, еще недавно вжимавший его в кирпичную стену, отпустил, пришла гордость за таких вот людей, как этот доктор, старшина Батыршин, гордость за тех, кого никогда не су­меет враг загнать в запечную щель.
— Политотдел далеко? - спросил Муса у своего напар­ника санитара.
— На соседнем хуторе.
— Идем!
Шли в темноте. Ориентируясь по каким-то ему одному понятным приметам, проводник отыскивал в этой сплош­ной темени тропу.
— Товарищ старший политрук,— торопливо шептал он,— дела наши — дрянь... Сыплет то минами, то снаряда­ми, прямо перекурить не дает... Переводить надо санбат в другое место... А то вся работа зазря!
Начальник политотдела выслушал Мусу молча, кривя губы, словно бы подчеркивая этим: кого, мол, учишь, юнец?! И только потом, когда он выбрался из-за стола, Муса понял истинную причину его гримас — баюкал он на перевязи раненую руку, укачивал ее, как засыпающее дитя.
— Положение, сам видишь, какое...— сказал он. — Из боя не выходим, резервов нет.
Покрутив ручку полевого телефонного аппарата, полит­отделец долго выяснял, где начмед, костерил кого-то, гро­зил трибуналом... От его сиплого, надорванного крика пламя коптилки металось из стороны в сторону, и, вслед за ним метались по стенам блиндажа огромные тени. В конце концов, не добившись ничего по телефону, началь­ник политотдела вызвал к себе трех подчиненных и при­казал им немедленно эвакуировать медсанбат.
— Перекрыть дорогу и все пустые машины гнать в медчасть! Груженые машины тоже. Пусть берут хотя бы по два, по три человека.
Инструкторы ушли в ночь, а начальник политотдела еще долго названивал в артдивизион, в хозроту и у всех требовал машин, помощи; к утру медсанбат был разгру­жен. Раненых отправляли на попутных полуторках, на орудийных лафетах и даже на тракторных санях.
Вернувшийся с передовой фотокорреспондент Баскаков застал Мусу в помещении редакции; пристроившись на скрипучей койке, тот что-то писал.
— Ну, и как? — поинтересовался Баскаков.
— Написал,— ответил Муса огорченно.— Длинно и не очень-то весело.
Секретарь редакции, прочитав материал о событиях в медсанбате, поднял на лоб очки и внимательно, как дико­вину, стал разглядывать Мусу.
— Товарищ писатель,— протянул он, как бы выра­жая этим свое крайнее удивление,— да вы что, хотите меня под монастырь подвести?! Попадет такая статья в руки фашистов, и завтра же они обрушат на нас град листовок!
Вот, мол, как заботится о бойцах советский медсанбат!! Тревогу и досаду оставил этот разговор в сердце Му­сы. Он все описал, как видел, а правда, какой бы она ни была горькой, много лучше даже вымазанной в меду лжи! Нет, хоть и комом вышел первый его блин, но — или писать правду, или взять автомат и уйти рядовым бойцом на линию огня.

II
В конце апреля непрекращающиеся бои на Волхов­ском выступе продолжались, и даже стали еще более ожесточенными. Вот теперь здесь был подлинный ад! И в центре его, в самой преисподней, круглые сутки от взвода к взводу мотался, выполняя свои корреспондентские обя­занности, Муса Джалиль. Недавно стоявшая перед ним дилемма: чем воевать — пером или штыком — казалась теперь смешной, отныне постоянным спутником Мусы во всех его походах на передовую был автомат. Чуть ли не каждый день ложился Муса в цепь вместе с бойцами и только после отражения очередной атаки фашистов до­ставал из планшета корреспондентский блокнот. Здесь, на передовой, не исчезала надобность и в другом ору­жии, - в оружии слова. Он — политрук, и к нему обра­щены воспаленные от бессонницы и смертельной уста­лости глаза бойцов. Это их вопросы прожигали ему сердце насквозь:
— Где наша авиация?
— Где подкрепления?
— Почему хлеба дают в день по сто грамм?!
Сожжены войною плодородные нивы Украины, име­ющиеся запасы достались большей частью врагу, а в тылу, из-за нехватки рабочих рук, минувшей осенью хлеб не везде убран вовремя. Причина ясна, ему ясна. Но какими словами рассказать об этом изнуренным бойцам, которые сегодня, а может быть, и через час, через пять минут пойдут в штыковую атаку, под гибельный огонь,— тем, кому, кроме ненависти, которой скопилось уже через край, нужна еще и сила, то есть пища, хлеб?!