— Жизни не знали, — продолжал свое Батыршин,— уставом жили, кровати по шнурку ровняли, а начался бой — посыпались, как горох.
Сосед Батыршина слева повернул « Мусе кроваво-белый шар головы и тихо сказал:
— Не верь ему, политрук, — он свое с немца взял. Пока мы носом в земле лежали, два немецких танка прямой наводкой подбил.
Палатка, почувствовавшая какое-то, пусть даже мимо­летное участие, заохала, застонала, зароптала со всех сторон:
— Списали нас, что ли?
— Почему не отправляют в тыл?!
— Гнием заживо, мерзнем, а ведь мы бы еше драть­ся могли!
— Потерпите, родные, — взволнованно сказал Муса в темноту. — Сегодня же ночью обязательно вывезем всех.
Сказал и сам вдруг поверил, что будет именно так. Вернувшись в основное помещение медсанбата, Муса то­ропливо сменил халат на шинель. Бардина стояла рядом, часто моргала белесыми ресницами.
— Комиссара нет, начмед, кажется, забыл о нас, по­литотдел не помогает... — оправдывалась она. — В чем вы меня можете обвинить?
— В равнодушии, — бросил Муса на ходу.
Грохот разрывов остановил его в дверях медсанбата; зазвенели в рамах остатки стекол, первой же взрывной волной сорвало все фанерные заплатки.
— Господи, опять началось, — всхлипнула Бардина, лицо ее смялось, будто у плаксивого ребенка, но она тот­час взяла себя в руки, скомандовала:
— Всем немедленно в щель!
Солдат-истопник неторопливо заливал огонь в бур­жуйке.
— С обеих сторон кладет, — приговаривал он, при­крываясь ладонью от дыма и пара. — Народу нашего на дороге много, вот он и бьет,
В углу, за полуразрушенной русской печью, было вы­рыто какое-то подобие укрытия — погреб, расширенный и приспособленный для военных нужд, — там и укрылся весь медперсонал. Муса впервые оказался под прямым обстрелом, однако нашел в себе силы, сдержал хвата­ющий за душу страх, сел, притулясь спиной к кирпичной стене. Сел как пришлось и лишь потому, что бывалый солдат-истопник пристроился рядом, понял — место на­шел верное. Взрывы все учащались, с каждой взрывной волной бил в оконные пролеты пропахший гарью плотный ветер, влетали осколки, оставляя на закопченной кирпич­ной стене красные отметины.
<Ад, сущий ад,— думал Муса, пряча лицо в ладонях.— Здесь ад, но что же тогда там, за стеной?!»
Отбуйствовав десятиминутку, гитлеровцы прекратили обстрел. Стало тихо, лишь полуоторванные листы жести на крыше от порывов ветра со скрипом терлись друг о дру­га да чей-то угасающий голос, цепляясь за жизнь, звал санитара: Подхваченный этим скорбным зовом, Муса рва­нулся в дверь. У палаток уже суетились солдаты, тушили, пытаясь сбить пламя, горящую парусину, 'метались с но­силками санитары. Живые спасали живых. В дальнем углу палатки, где всего несколько минут назад Муса разгова­ривал со старшиной Батыршиным, зияла воронка от мины, дымилась груда вывороченной взрывом земли. Муса гля­нул на жуткое переплетение человеческих внутренностей и бинтов, со стоном закрыл глаза рукой... Толчок кулаком в спину привел его в себя. — Подсоби, браток,— попросил молоденький, коротко­ногий, со сбившимися обмотками солдат и указал глазами на ручки носилок.
Встав к носилкам, Муса некоторое время, словно ребе­нок за матерью, метался вслед за солдатом в изорванном окровавленном халате.
— Проникающее, в живот,— определил санитар, помо­гая Мусе укладывать на носилки очередного бойца...
Стойкий запах эфира и йода выделял одну палатку из прочих. «Операционная»,— догадался Муса.
Посреди. палатки стоял высокий, накрытый чем-то бе­лым стол, по бокам, в тамбурах, в полную силу горели ке­росиновые лампы с закопченными стеклами-пузырями. У стола размеренно, не торопясь, работал хирург - старый, брови и те седые; по утомленному лицу старика, по точ­ным, плавным движениям его рук, по глазам, устремлен­ным на раненого с какою-то неистовой отрешенностью от окружающих, Муса понял, что и во время артиллерийско­го обстрела человек этот был здесь. Вот старый хирург в последний раз склонился над лежащим перед ним на столе
10
раненым солдатом и, закончив зашивать рану, обрезал