Самого Ахмета Симаева Муса всегда считал настоя­щим комсомольцем, и отношения у них складывались когда-то добрые. Лишь в эту последнюю встречу не мог Муса его понять. Получается так, что готов он и нашим и вашим — это еще мягко говоря! Словом, надо разоб­раться. Худо дело, коли был он искренним сегодня!
Так размышлял Муса, оценивая в душе каждого, о ком услышал от Ахмета Симаева, и в конце концов по­нял, что еще не разуверился во всех своих товарищах с чужого слова. А когда понял, стало ему легче, будто плотным строем окружили его по-старому верные друзья... Так первый весенний ручеек, пробиваясь, обретает нако­нец свое русло и бежит дальше шумливо и уверенно, пре­вращаясь в бурный поток! J Медресе в Оренбурге.
Из местечка Вустрау, что было совсем неподалеку, до­несся утренний клик петуха. Муса вздрогнул: казалось, сто лет уже не слыхал он этого мирного крика. «Смотри-ка, — удивился он, — поют, черти, прямо как у нас до­ма... Это какой же петух? Первый, что ли?..» И Муса по­грузился в сон.

III
Проснулся Муса бодрым, настроение у него заметно улучшилось: пришло единственно верное решение. Перед ним лежала трудная дорога отмщения, по которой пой­дет Муса, и не один! С верными товарищами — до пос­леднего дыхания будут они бороться с врагом против по­рабощения, против зла, измены, а значит, не напрасно отдадут свои жизни!
Пленные из блока, где был помещен и Муса, — чело­век десять, — встали, умылись, а он все ходил кругами по тесному темноватому помещению, что-то шепотком возбужденно приговаривая себе под нос. Люди здесь со­брались друг другу незнакомые, к тому же почти все они прибыли позднее Мусы; условия, в которые они по­пали, вообще не располагали к задушевности, поэтому обратиться к Мусе никто не решался.
— Никак, этот абый умом тронулся? — сказал ти­хонько один из пленных другому. — Ходит взад-вперед, бормочет что-то...
— Удивляться тут, братец, нечему, — протянул тот тоскливым голосом. — В этом гадючем гнезде поневоле спятишь, и-и-эх, проклятье...
В полуоткрытой двери блока показался охранник.
— Гумеров Муса! — крикнул он, коверкая русские слова. — К господину Френцелю! Быстро!
Роскошная вилла, которую занимал шеф будущего легиона майор Френцель, находилась чуть в стороне от лагеря, посреди небольшого, ухоженного сада. Стояли последние дни октября, но ветви плодовых деревьев, с почти облетевшей уже листвой, сгибались от тяжести Крупных груш, красных яблок, были усыпаны множест­вом фиолетовых, с сизым налетом, слив. «Красиво живут, гады!..» — мелькнуло в голове у Мусы.
Шеф легиона герр Френцель, высокий, сухощавый слу­жака в массивных очках с черепаховой оправой, встретил Мусу у порога расположенного за пределами лагеря особ­няка.
— Гумеров? — спросил он вяло.
— Да, господин майор.
— Ваши друзья из фрайлагеря просили о свидании. Держите: это разовый пропуск, действителен он в течение дня.
— Благодарю, — кивнул головой Муса, взяв пропуск. — Но кто ждет встречи со мной? Кого спрашивать?
— Алишев Абдулла, — коротко отрубил Френцель и ушел в дом, а Муса торопливо зашагал в сторону фрай­лагеря. Миновав высокие решетчатые ворота закрытого лагеря, шагах в семи-восьми от сторожевого поста он не­ожиданно столкнулся с Алшием.
— Муса! — закричал тот срывающимся голосом и ки­нулся к другу.
Джалиль раскрыл объятия, шагнул навстречу, но внезапно, словно обо что-то споткнувшись, остановился. На голове Алиша красовалась «немецкая фуражка цвета морской волны, с высокой тульей и раскинувшейся пау­ком свастикой.
— Муса! Это я, Алиш! — сказал упавшим голосом Абдулла, подходя вплотную.
Муса одолел в себе отвращение, вспомнил свои вче­рашние раздумья, вспомнил былого Алиша и... крепко обнял его.
—- Алиш! Дружище!
— ...Я за все это время и в зеркало ни разу на себя нe глядел, чтоб не видеть, в кого я теперь оборотился, — говорил чуть погодя Алиш с отчаянием. — Ты моим пер­вым зеркалом стал. Плюнь мне в лицо, Муса, — я не обижусь. На что обижаться?! Жива еще на свете моя бед­ная мать, осталась далеко дома жена моя Оркия, сыны мои Алмаз и Айваз ждут весточки от отца, ушедшего на войну. Как им быть теперь, как смотреть людям в глаза, скажи мне, Муса, как?