«...Раз-два, взяли, еще взяли!» - услышал Муса за по­воротом дороги знакомый призыв и, сбросив с плеча вещ­мешок, без лишних разговоров уперся плечом в борт за­стрявшего в трясине грузовика.
«Взяли... Нажали... Пошла!..» Через полчаса, обдав помощников болотной жижей, машина действительно по­шла, выкарабкавшись на сравнительно твердый участок лесной дороги.
— Далеко? - спросил Мусу ладный парень с тремя кубарями в петлицах.
— В Огорелье, - ответил Муса, - в редакцию. Повезло Мусе в этот день: приступил к исполнению
своих непосредственных обязанностей раньше, чем соби­рался... Грузовичок оказался редакционным — на его про­битом осколками борту еще различалась размашистая меловая надпись: редакция газеты «Отвага».
А деревня Огорелье, помеченная на карте-трехверстке маленькой черной точкой, в нынешнем своем состоянии вполне соответствовала названию: от артиллерийских и воздушных налетов она выгорела почти дотла.
Одну-единственную хатку этой деревни пощадил огонь, и в ней, в этой избушке, разместилась редакция фронто­вой газеты. Все под одной крышей,— тут и печатники, и наборщики, тут и жилье.
Редакционный народ принял Мусу довольно дружески; редактор — тот даже обрадовался:
— Это хорошо, что писатель. Нам стихи и рассказы — во как нужны!
Утром фотокорреспондент Баскаков повел Мусу для боевого крещения на «ближний фронт» - так называли здесь самое устье «мешка».
— Пойдешь в медсанбат,— решил за Мусу Баскаков,— там все новости в одном месте, а я, с твоего разрешения, потолкаюсь на передовой.
— Я в тыл?! - оскорбился Муса. Баскаков шутливо развел руками:
— Чего нет, того нет. Кругом фронт, и спереди, и сза­ди... Немец, когда раздухарится, прицельную рамку чуть сдвинет — ей-богу, по своим бьет!
Старый, кирпичной кладки сарай да две-три палатки, притулившиеся к изрешеченной осколками стене, — вот весь медсанбат. В маленьких, забранных железными пру­тьями окнах — остатки стекол, часть крыши снесена пря­мым попаданием, вместо дверей — доски внахлест.
— Где комиссар? - спросил Муса, войдя в помещение, у пожилого, склонившегося над железной печкой солдата.
— Был комиссар!..— ответил старый солдат, устало двинув плечом. Разглядев на петлицах вошедшего знаки различия, он попытался встать по стойке смирно.
Скрипнули пружины армейской койки, из полутьмы вышла полноватая женщина в шинели, с эмблемами меди­цинской службы на воротнике:
— Газетчик, из новеньких? Вижу, вижу... Старые ко мне не заглядывают, у меня для победных реляций мате­риала нет, и комиссара нет. С сердечным приступом от­правлен в тыл. Начальник медсанбата Бардина!—пред­ставилась она.— Чаю хотите?
— Нет, — отказался Муса. — Если можно, пойдемте к раненым, ведь многие из них еще сегодня были в бою!
За входной занавеской первой же палатки ударил в нос одуряющий запах лекарств, пота, гниющих ран. Бой­цы лежали на измятой соломе, сквозь которую прогляды­вали ветки хвои, а внизу, под хвоей, угадывался снег. Почерневшая от грязи одежда, окровавленные бинты, стон, бред... «Господи, господи...» — в беспамятстве рвал на себе гимнастерку какой-то старшина.
— Гангрена, — объяснила спокойно Бардина. Муса остановился у ног старшины. Подвешенная на обрывке бинта походная керосиновая лампа качнулась и на миг выхватила из темноты искаженное страданиями лицо раненого бойца. Муса оторопел: где, когда, при ка­ких обстоятельствах видел он эти, словно вырубленные из камня, скулы, мощные брови, острые, не потухшие, несмотря на боль, глаза? Память метнулась вспять по жизни и, словно конь, чувствующий край обрыва, остано­вилась в недавнем прошлом.
Казань, Закабанье, лагерь новобранцев — старый слу­жака старшина Батыршин, гонявший их до седьмого пота: «Смирно, вольно! Бегом марш! Слюнтяи, интеллигенты! Команда была бегом, а не ползком!» Да, солью на гим­настерке, солью на губах оставил о себе память Ба­тыршин...
Горячий, прерывающийся шепот раненого вернул Му­су в сегодняшний день.
— Абый1, я вас узнал, вы Муса Джалиль. Простите за то, что был с вами груб...
— Да что ты, что ты, друг, — замахал руками Муса.