О лес, могучий лес, к ним отведи меня,
Дай мне оружье боевое!
Умру, но долг святой исполню до конца
В разгаре яростного боя.
Арслан долго и внимательно смотрел на Мусу. Потом
сказал тихо:
— Погоди-ка, дружочек, откуда ж ты все это берешь-то, а? Или твой товарищ все наши думы насквозь видит? Или... может, сам ты все это... Как Тукай, а?
— Ого-го!— с улыбкой прервал его Муса. — Высоко бе­решь, голубчик! Где уж нам... — и, наклонясь к Арслану, добавил: — Ну, я вижу, от тебя не скроешь... Что ж, доро­га у нас теперь одна и доля одна. Скажу честно: да, это — мои стихи...
Порою случится в жизни такое, что невольно поверишь и в провидение, и в судьбу, и в другие, прочие чудеса. А случилось это чудо дней через пять-шесть, когда пленные возвращались с работы. Километра с два так, пожалуй, не доходя до лагеря, Шутейный Ганс вдруг остановил колон­ну и пятерых, в сопровождении щуплого встрепанного полицая, отправил в березнячок наломать хороших вени­ков для русокой бани, которой фрицы успели уже отдать самое горячее предпочтение. В пятерку эту попали Арслан и Муса. Шагая в глубь леса, они обменялись взглядом и поняли друг друга без слов. Шанс выпадал редкий, такой вряд ли когда повторится. Отвечая на оклики полицая, Арслан и Муса углублялись все дальше и дальше. Брошены были вскоре березовые ветки. Арслан теперь, с мужицкой смекалкою, ломал сухие сосновые сучья, издававшие рез­кий, далеко по лесу разлетающийся треск.
Крики встревоженного охранника стали едва слышны, а затем и вовсе пропали. Лесную тишину разбил хлопок ружейного выстрела. Оставляя за собой закатное, багро­вое солнце, Арслан и Муса спешили на восток.
Придерживаясь выбранного направления, они неуто­мимо шагали всю ночь. Под утро заблудились было в густом, труднопроходимом лесу, но с рассветом из бурело­ма выбрались и двинулись дальше. Устроив привал в сплошном кустарнике, они по очереди отдохнули, поспали, насобирали разных трав и кореньев, попытавшись приглу­шить мучительный голод.
На третий день пути, не встретив ни одного человека, оборванные, изголодавшиеся беглецы вышли к Волхову. Река, лежавшая перед ними, казалось, не особенно и ши­рока, но силы беглецов на исходе: пускаться вплавь рис­кованно, уж лучше подождать, осмотреться, авось да най­дется какой-нибудь выход...
В сумерках двинулись вдоль берега и чуть выше по течению, за камышами, в маленькой заводи наткнулись на лодки. Дождавшись темноты, Муса разделся донага, вошел в камыши и, осторожно раздвигая стебли растений, доплыл.
Арслан, оставшийся на берегу, следил за Мусой, тара­ща глаза, и бормотал про себя спасительные, пришедшие на ум из далекого детства молитвы... Муса тем временем оглядел лодку, понял — пользовались ею совсем недавно: цепь просто обмотана вокруг толстого березового колышка, весла — в уключинах, уключины смазаны. Он подобрался к цепи, размотав ее, осторожно сложил в лодку и, схватив­шись одной рукой за борт, другой погреб в сторону камы­шей. Арслан схватил одежду Мусы в охапку и поспешил к плоскодонке. Было уже совсем темно, сильно похолодало, но Муса не мерз: сердце колотилось гулко и часто, упру­гими толчками разгоняя кровь. Пока все шло отлично. Арслан греб совершенно беззвучно, лодка легко скользила вниз по течению. Муса до рези в глазах всматривался в ночную мглу.
Наискось пересекая водную гладь реки, они уже под­гребали к темнеющему камышами противоположному бере­гу, когда сзади раздался дробный, быстро приближающий­ся шум мотора. Муса плашмя растянулся в лодке, Арслан, бросив весла, прижался к днищу, скорчился, поджал длин­ные ноги. Чудовищный глаз прожектора был устремлен на них, патрульный катер неотвратимо приближался. Раз­дались крики, сыпанула автоматная очередь, потом стало тихо. Катер, подойдя вплотную, зацепил утлую плоско­донку и пришвартовал ее к борту. Арслана и Мусу выво­локли на тесную, пропахшую соляркой палубу. Прожектор погас, дальнейшее происходило в тусклом свете карманных фонарей...
Один из гитлеровцев, здоровенный детина, коротко размахнувшись, ткнул Мусу под ложечку, и у Мусы поп­лыло перед глазами. Громче прежнего застучал мотор.