Первый пришел в себя пожилой солдат с ампутиро­ванной ступней. Он поел эрзац-хлеба, выпил воды. Явившийся в лазарет немец-фельдфебель переписал имя солдата, звание и закрепил за ним лагерный, номер.
— Фамилию свою можешь забыть, — сказал он по-русски, коверкая слова, — но номер запомни крепко! Теперь ты 28888. Видишь, сплошные восьмерки. Не то, что у других, единицы или нули!
Раненый политрук очнулся лишь на вторые сутки. Оглядывая бревенчатые, конопаченные соломой стены, куски марли, развешанные для просушки, щурясь от сол­нечного света, льющегося через крохотное оконце под потолком, он долго не мог сообразить, что к чему... Вон, в дальнем углу помещения, худощавый человек с остро­конечной бородкой пытается затянуть тесемки халата. Рядом средних лет женщина... «Погодите, Филипп Ми­хайлович, я завяжу...»
Раненому кажется, что он уже где-то встречал эту женщину и этого старика. Но где? Говорят по-русски... «Значит, я у своих. Следовательно, это медпункт?.. Я дол­го пролежал без сознания... Очень долго...»
Принесли маленький ломоть хлеба и миску супа. Ра­неный хотел приподняться, попытался опереться на ло­коть— тщетно, в руках не было силы, каждое движение причиняло боль. После еды он вновь впал в забытье. Од­нако это было уже не беспамятство - сон, хотя и бредовый, с ревущими танками, с фонтанами грязи от взрывов, но — сон! Когда он очнулся, рядом сидела та женщина, со знакомым лицом.
— Вот и хорошо, родненький, — оказала она, улыб­нувшись.— Поел, поспал, стало быть, — жив!
Стуча сапогами, в помещение ввалился фельдфебель. Заметив, что раненый наконец-то очнулся, немец навис над топчаном и громко спросил:
— Фамилия, имя?
Глаза раненого заволокло серой свинцовой дымкой, лицо побелело, черты заострились...
— Фамилия?! — повторил фельдфебель, выходя из себя.
— Гумеров...
— Хумнерофф?! —не расслышал фельдфебель, но раненый уже вновь провалился в темноту.

Определенный поначалу в санитары Арслан теперь за­готавливал для лагерной кухни дрова. Каждый день на рассвете он и пятеро других пленных прятались в громоздкую телегу и под конвоем отправлялись в лес Работали до изнеможения, до кровавых мозолей на ладонях и на плечах. Кухня пожирала дрова без устали; неподалеку на­ходился гитлеровский полевой госпиталь, для него-то и клокотали кухонные котлы.
По вечерам Арслан едва добирался до охапки соломы, настеленной на две отполированные до блеска доски.
Облегчение приносил теперь только сон. Во сне пере­носился Арслан на берега родного Ика, встречал односель­чан, родных и близких, вновь трудился, косил, сеял, пахал. В снах теперь и была у «его настоящая, всамделишная жизнь... Вот и сегодня старался он поскорее забыться, но вдруг заметил, что соседнее место, пустовавшее со вчераш­него дня, занято вновь. На жиденьком слое соломы, скор­чившись, поджав под себя ноги, лежал худенький, с фигу­рой подростка, человек и что-то вполголоса бормотал. В конюшне стоял разноголосый храп, слышались вскрики, стоны. А все же до Арслана временами явственно доноси­лись всхлипывания нового соседа я его горячий надорван­ный шепот. Чувствовалось, что незнакомец не в силах себя унять. Прислушавшись, Арслан разобрал слова, долетев­шие до него в густой темноте... «Позор... позор!»
Арслан заснул, нечеловеческая усталость взяла свое. Однако сон его был на этот раз коротким и безрадостным. Уже часа через два он открыл глаза и, понимая, что бо­льше не уснет, тяжело приподнялся и сел. Сосед справа по-прежнему сверлил лихорадочным взглядом потолок, ворочался, что-то шептал. Арслан хотел было сказать ему пару ласковых, но, вглядевшись, припомнил вдруг это ли­цо.
— Погоди, земляк, да я ж тебя знаю. Валлахи, знаю! Помнишь, как ты к нам в медсанбат приходил?
— Да, помню,— ответил сосед и добавил с виноватой интонацией в голосе: - Ты уж, брат, на меня не сердись. Так муторно на душе, хоть вой! Плен! Подумать об этом и то стыдно! Всего святого, родного разом лишиться,— будь она проклята, такая жизнь!
— Вот и нам тоже не удалось выскользнуть из меш­ка,— посетовал Арслан.— Пока мы с ранеными хлопотали, они и нагрянули, а у нас даже оружия нет. Только ходя­чие в живых остались, а из врачей, сам, наверное, видел, Бардина да Филипп Михайлыч.