Во время коротких прогулок, встречаясь с узниками из других камер, Муса и в их сердца заронил искру надежды. Его стихи, написанные на полосках газетной бумаги, передавались из камеры в камеру, и однажды такое послание, совершив круг по тюрьме, вновь вернулось к Мусе. Под стихами была короткая, в два слова, припис­ка: «Спасибо, поэт!» Постепенно, согнав с себя оцепене­ние страха, все товарищи Мусы по организации воспря­нули душой, возвращались к жизни, по вечерам пели пес­ни, читали стихи. С радостью узнали Муса, Фоат и Алиш, что Гайнан Курмашев тоже начал писать стихи. Вскоре и кубыз, сделанный Булатовым, стал кочевать из камеры в камеру.
В один из вечеров тюрьму потрясла радостная весть: в Северной Франции союзники высадили десант. Сообщению этому, пришедшему по тюремному телеграфу, в ка­мере Мусы вначале не поверили, уж больно союзники тянули с этим вторым фронтом! Но потом соседи слева под­твердили — бои в Нормандии, отвоеван большой плац­дарм!
Тюрьма загудела. Каждый из узников связывал с этим свои надежды.
Попавшие в камеру утром немецкие газеты об откры­тии второго фронта не сообщали, не было в них ничего нового и на следующий день.
Однако набравшую в рот воды фашистскую печать выдавало небо — воздушные налеты участились. Заклю­ченных в такие минуты загоняли в подвалы. А там можно было разговаривать без опаски: и новости узнать, и поддержать товарища, павшего духом.
Самолеты союзников засыпали Берлин сотней тысяч листовок, и министерству пропаганды пришлось в конце концов сказать немцам об истинном положения вещей. Разумеется, сообщения эти сдабривали большой порцией лжи, но, как говорится, шило в мешке не утаишь. Всем стало ясно — второй фронт существует. С каждой прогулки приносили узники в камеру новые вести: советски­ми войсками освобождены Орша, Борисов, Минск. Алиш сидит в камере, смеется сам с собой.
— Ты чего, чудак, смеешься, — спрашивает его Бу­латов, — может, лишнюю порцию маргарина отхватил?
— Эскендже, — говорит Алиш, смеясь, — эскендже!
— Что это за слово, — удивляется Фоат, — никогда я его не слыхал?
— Один языковед в Казани всегда его в свою речь вставлял. Так и говорил: как, мол, попадешь под эскенд­же... Думаю, теперь это с фюрером и случилось. Справа наши давят, слева — союзники, да еще и партизаны юго­славские клюют в темечко, как орлы. Тяжко ефрейтору, ох, как тяжко!
— Нашел, кого пожалеть, — заметил Муса.
— Конечно, жалко, изойдет поносом от страха рань­ше времени, а его бы надо всем миром судить!
С каждым днем Муса все больше писал. Закончил по­эму «Узники», кроме нее, в третью тетрадь вошли два де­сятка новых стихов. В стихах — раздумья о борьбе, о плене, о пережитом.
Июль подходил к концу - К этому времени советские войска очистили всю Белоруссию и Украину, вступили в Польщу, приблизились к границам Восточной Пруссии. Зерно надежды в сердцах смертников разрасталось с каждой новой весточкой о ходе боев. Что-нибудь да должно случиться: гитлеровцы, убоявшись возмездия, отменят смертные казни, или бомба попадет в рейхсканце­лярию, в самое сердце зверя, а оставшиеся в живых пре­кратят войну, или взорвет эту военную машину изнутри наконец-то прозревший пролетариат Германии...
В один из дней в Тегельскую тюрьму стали привозить арестованных немцев. Среди них были и военные, и гра­жданские; правда, на рабочих с баррикад эти люди мало походили, угадывалась в них барская кость.. -
Двоих таких арестованных бросили в камеру: фор­ма — офицерская, на плечах следы от вырванных с мясом погон. Дело было под вечер, и поэтому новых кроватей для немдцевне занесли, бросили -лишь тюфяки.
— Во, почет! — удивился Булатов. — Мы на кроватях, а сверхчеловеки на полу.
Вид у немцев был подавленный, мрачный, чувство­валось — не за безделицу в камеру угодили, тут явно пахло большим, чем пьяный дебош в ресторане или во­ровство с интендантских складов. Не добившись от арестованных немцев толку, Муса подошел к стене. Вновь на­чал сыпать морзянку тюремный телеграф. Новости были ошеломляющими: покушение на Адольфа Гитлера. В заговоре замешано высшее офицерство. Гитлер жив.