— Да, — поскреб затылок Тиммерманс, — пальцем такую стену не пробить...

Прежние, злые, как цепные собаки, неистовые надзи­ратели в последние недели один за одним куда-то исчез­ли. На смену им пришли старые солдаты. Форма на них была неизвестно какой давности, винтовки они носили на плечах, как грабли или мотыгу.
Вид этого воинства Мусу порадовал: значит, совсем поредели войска фюрера, если он погнал на передовую профессиональных тюремщиков, а на смену им призвал стариков, засыпающих прямо на ходу! Это неминуемо по­влекло за собой ослабление режима. Старики надзирате­ли не привязывались к заключенным по мелочам, да и порядок тюремный знали нетвердо. В железном графике прогулок тоже наметились кое-какие сбои. Муса стал за­мечать во дворе все новых и новых людей, наконец в це­почке заключенных мелькнуло знакомое лицо. Гариф Шабаев тоже увидел Джалиля, замедлил шаги. Они поз­доровались, тихо обменялись скудными тюремными ново­стями.
— Третьего дня я Булатова видел, — шепнул Га-риф. — А где остальные, здесь ли, нет ли, не знаю.
— Все, по домам, — грубо сострил надзиратель...
В камере Тиммерманс передал Мусе привет от Алиша.
— Его же не было на прогулке?!. — удивился Муса. — Не может быть, чтобы я его проглядел.
Тиммерманс объяснил, что привет этот дошел по це­почке: один его земляк видел другого, а тот вместе с Али­шем в камере сидит.
После обеда надзиратель принес инструмент. Андре через тюремное начальство выпросил себе работу, и вот теперь ему принесли какие-то короткие деревянные заго­товки, молоток и стамеску.
— Гробы для фюрера будем делать? — полюбопытст­вовал Муса.
— Обойдется, — отмахнулся Андре и, показав стаме­ску Мусе, заговорщически подмигнул. — Ну, друг, с ка­кой стены начнем?
В углу, возле двери, как раз там, где нужно, стояла на трех ножках тяжелая параша, и одна ее ножка надеж­но прикрывала место предполагаемого отверстия в стене от постороннего глаза.
За дело принялись после обеда. Андре встал у двери, а Муса, вытянувшись на полу, начал осторожно вгрызаться стамеской в серую штукатурку. Как только поблизос­ти раздавались шаги, работа прекращалась. Работать ле­жа на полу было не очень удобно, и поэтому Муса и Анд­ре менялись через несколько минут. К счастью, дело у них началось довольно удачно: после первых же ударов стамеска вошла в шов межу кирпичами. Ковырять известковый раствор было гораздо легче, чем долбить целый кирпич. Осколки, сыпавшиеся на газетный лист, собирали до последней песчинки, заворачивали в тряпицу и во вре­мя прогулок незаметно высыпали на тюремном дворе. Приходилось делать и другую работу — выбирать стамес­кой в деревянных заготовках неглубокие желоба: не для того же начальство инструмент дало, чтобы тюремные стены крушить! Наконец в один из дней — стамеска к этому времени уходила в отверстие уже на две трети своей длины — Муса приложил ухо к щели и услышал далекие голоса.
— Есть, — шепнул он радостно.
Андре бросил свой пост у двери: «А ну-ка, дай — я». Теперь стамеска входила © стену свободно. Вращая ее, словно дрель, Тиммерманс расширил отверстие и увидел на том его конце бледноватый кружок света величиной с
монету. Муса, задыхаясь, отодвинул Андре:
— Алиш, друг, Алиш! Ты меня слышишь?
В соседней камере завозились, чем-то загремели, и Му­са ясно услышал голос товарища:
— Я здесь, я здесь, друг мой Муса!
И оба они, по разные стороны стены, застыли без слов... Первым пришел в себя Алиш:
— Как здоровье, Муса?
— Нормально... Как ты?
Какое же это счастье: слышать друга, говорить с ним и даже читать стихи! Сколько хитроумных уловок потратил следователь, чтобы подорвать их доверие друг к другу, сколько времени убил на это. И все напрасно. Нет, не презрительными словами обмениваются они в послед­ние, быть может, часы жизни. Это — слова дружбы. Поэзия, распластанная на грязном тюремном полу, скованная решеткой, приглушенная топотом сапог надзирателей, не перестает быть собою, — нет на земле оружия сильнее слова!
Я клятву дал — служить своей Отчизне, Пока живая кровь гудит во мне. Да если б ты имел и сотню жизней, Ты разве их не отдал бы стране!..