Мелкие разрозненные отряды, группы и отдельные бойцы, не вырвавшиеся из окружения и с боями отходив­шие в глубь леса, истреблялись методично, с немецкой пунктуальностью. Озверевшие фашисты не щадили даже тяжелораненых. Из-за стволов и завалов по окруженцам били трескучие шмайсеры, косила шрапнель; мины, сре­зая верхушки деревьев, жадно вгрызались в изъязвленную снарядами землю. Лишь недавно зеленели здесь пышные кроны, радовал глаз душистый ковер трав, а теперь все вокруг превратилось в черное месиво, заволоклось пылью, копотью, пороховым смрадом. Самолеты чудовищными стальными коршунами висели над этим районом весь день, зорко высматривая добычу. Под их крыльями про­стиралось поле брани, нашпигованное искореженным металлом, усыпанное трупами, утыканное останками изу­родованных деревьев. Там, внизу, жизнь почти перестала существовать. Лишь птицы метались в поисках потерян­ных гнезд, да последние раненые, держась друг за друга, брели, сами не зная куда. В бессильной ярости палили они иногда в небо из карабинов, но и эта дуэль длилась недолго: удар крупнокалиберных пулеметов, две-три мелких бомбы — и все кончено. Вдов на земле стало боль­ше, меньше — солдат.
Оборотни и вурдалаки, с незапамятных времен изоб­ражаемые художниками как символы зла, будто ожили и сошли с их картин: в фашистской форме бродили они по полям смерти, хищно озираясь вокруг. Вот мимо пленного высокого санитара из «капуткоманды», выносящего с поля боя тела погибших, в серо-зеленом мундире с за­сученными рукавами, посверкивая стеклами часов, на пзанпых на браслетах и ремешках до самых локтей, пробежал один из них. Бедолага пленный не успевает прийти в себя, а уж дорогу ему преграждает другой до­бытчик. В глазах у этого - радостный огонь, а пальцы скрыты под броней обручальных колец.
— Гут!—бросает он на бегу с довольной ухмылкой и добавляет, взмахивая рукой: — Голд!
Мародеру очень хочется разделить с кем-нибудь ра­дость, но увы!—-ни один из пленных немецкого не понима­ет. Золотоискатель промчался дальше от трупа к трупу, а перед пленными санитарами из «капут-команды» раз­вернулась уже другая картина. Еще один мундироносец выскочил из встопорщенного, словно дыбом вставшие во­лосы, кустарника, сбежал в ложбинку и с ходу кинулся на новые крепкие сапоги лежавшего там бойца. Пока он сябровисто стаскивал один сапог, рядом вдруг появился конкурент и вцепился в другую ногу убитого. Соперни­чество придало мародерам силы: оба сапога вмиг оказа­лись у них в руках. В остервенении азарта замахнулись они сапогами друг на друга, отстаивая право обладать полной парой. И в эту секунду неожиданное событие ох­ладило их пыл: разутый мертвец, будто пробудившись от глубокого сна, вяло приподнялся и сел... поднес руки к лицу. Сапоги ожившего солдата выпали из рук оборотней, н они, словно по команде, ринулись врассыпную. Бежали фашисты грамотно, по армейской привычке пет­ляя между деревьев. Однако промчавшись с десяток мет­ров, опомнились и, опять точно по команде, одновременно уставили автоматы в хозяина сапог. Две автоматные оче­реди сошлись в одной цели — и только что очнувшийся человек, в окинув руки, снова погрузился в небытие, на этот раз навсегда...
— Сволочи!!! — вырвалось у высокого санитара. На лбу его вздулись фиолетовые жилы, скулы пошли пятна­ми, в уголках глаз блеснули слезы отчаяния.
— Привыкшие, - откликнулся другой пленный с ли­цом, изрытым мелкими оспинами. — Сколько стран эдак-то потоптали...
— Этот, «часовщик», не человек — волк трофейный!..— шепнул первый санитар, страдальчески щурясь. — Вчера вокруг меня кругами ходил, ну, думаю, живьем сожрет!
— Лейтенант Шпигель, что ли?..
— Да, он. Гляди, гляди, опять куда-то рванул...
На четвереньках, гонимый азартом, полз лейтенант Шпигель сквозь кустарник к своей удач». В воронке, лицом в суглинок, в добротной военной форме лежал рус­ский политрук, широкоплечий и грузный телом. Руки убитого были выкинуты вперед, на запястье левой свер­кали часы.