— Без пафоса так без пафоса, — вяло махнув рукой, заявил Муса и поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее: тело все налито саднящей болью. — Давайте попросту, чего там перед свиньями бисер метать... Скажу вам откровенно: да, я поэт, войну страшно не люблю, будь она проклята! И стихи всю жизнь писал против нее. И здесь писал, и листовки писал, да, признаю — звал людей к миру, не хотел, чтобы пленные пошли на фронт и погиб­ли там, воюя против своих... Вот моя вина, а если миро­любие — такое жуткое преступление, готов идти на висе­лицу. О сделанном не жалею, конец такой предполагал: что ни говори — один в поле не воин...
— Ха-ха-ха-ха! — заливисто засмеялся Геденктафель, сияя ровными зубами с одинокой золотой коронкой. — Один, говорите?.. Насмешили вы меня, голубчик! Белос­нежный голубь мира, одиноко парящий над полем боя, надо всем этим кошмаром, не так ли? Похвальное само­обличение, благодарю! А вы, случайно, не помните, кто призывал солдат легиона не выпускать из рук оружия, перебегать к польским коммунистам и воевать против Германии, страны, которая их обула и одела? Не помните? Ха-ха!.. — Он насупился и холодно отчеканил: — Доволь­но изворачиваться, любезный, отвечайте на вопросы: кто состоял в вашей организации? Кто был ее руководите­лем? Когда намечалось поднять восстание в батальонах? Ну, живо!
Муса, забыв о боли, с ненавистью смотрел на Гедечтафеля, сощурившись, сжал белые губы.
— Я был один.
Бросьте! — досадливо отмахнулся Геденктафель; оттянувшись в кресле, он выдвинул ящик стола. — Ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим документом...
«Созданная нами подпольная коммунистическая орга­низация «Четвертый комитет» ставила целью дезорганизо­вать и подорвать изнутри Волго-Уральский легион. Мы призывали татарских солдат к борьбе с немцами и гото­вили восстание в частях легиона. Для этого мы вели активную пропаганду среди легионеров, выпускали листовки, размножали сводки Совинформбюро. Во главе организации стояли: Муса Джалиль (Гумеров), Гариф Шабаев, Абдулла Алишев, Ахмет Симаев, Фоат Булатов, Хабиров. Мы признаем свою вину полностью, раскаиваемся в содеянном и просим лишь одного: сохранить нам жизнь. Подписываемся за себя и за своих товарищей: Г. Шабаев, А. Алишев».
Муса дважды перечел показания. Все было вполне до­стоверно — цели, дела, участники, определенно шабаевским выглядел почерк, да, несомненно, его рука, узнава­лись и подписи: гарифа и Абдуллы с характерным хво­стиком... Надо же. Муса качнул головой: ловко схимичи­ли! Переборщили только малость: Хабирова сюда приплетать не стоило, он, слабый человек, ни сном ни духом не ведал о деятельности четвертого комитета. Хорошо сработали, псы, - есть у них мастаки в гестапо, что и говорить...
Муса бережно, словно бы с уважением к мастерски сделанной работе, опустил листок на поверхность стола. Сказал, причмокнув:
— Юке.
— Что?.. — подался вперед Геденктафель.
— Липа, говорю, в том и убедился.
— Что значит «липа»?
— Русские так называют фальшифку.
— Бросьте, любезный, какая «липа»?! — разъярился немец. — Вы что, не видите, кем подписано? — Геденктафель постучал указательным пальцем по бумаге и вско­чил с места. — Ваше упрямство становится прямо-таки идиотским!
— Я вас понимаю, столько трудов — и насмарку... взбесишься, пожалуй! Графологов, по всей видимости, привлекали, так? Ну, ничего, не за свои же деньги, что уж вы этак-то гневаетесь? Ну, будет... Хорошо, пойду вам навстречу: вы, кажется, что-то там о моих правах толковали? Спешу воспользоваться! Прошу очной ставки с двумя нижеподписавшимися, дабы они сами подтвердили свои
показания... Но только из уважения к закону рейха, гос­подин следователь!
— А-а, значит, очной ставки требуете? — осклабился немец, которого издевки Мусы, против ожидания, только успокоили. — Ну, что ж, права, они на то и права... — Он вздохнул, сел на место и вновь ткнул сухим длинным пальцем в одну из кнопок, — Будет вам сейчас очная ставка...
Вошли давешние громилы, застыли у порога. Немец, улыбаясь Мусе и не глядя на вошедших, приподнято,