Федоткин сделал паузу, вновь извлек из футляра недокуренную самокрутку.
— Да, у нас есть три легких орудия и шестнадцать снарядов к ним, — сказал он, совладав наконец с зажи­галкой, и добавил: — О судьбе ушедших на прорыв ча­стей сведений нет. Судя по канонаде с севера, бьет по ним немец, сами не дети, слышите калибр.
Облачко сизого дыма поднялось над поляной, комис­сар разрешил курить.
— У нас теперь лишь два выхода, — вновь начал он чуть погодя. — Первый — к немцу за пирогом. Ждут. Вот, даже пропуск для сдачи в плен прислали, — комиссар показал листовку, сброшенную с немецкого самолета, смял и выбросил ее. — Но выход этот не для нас, а вот и второй...
Ниточка к спасению была жиденькой, тоньше соло­минки, но собравшимся вокруг карты не из чего было вы­бирать. В километрах трех от места, где расположились на дневку остатки дивизии, разведчики нашли среди озер и болот небольшой сухой островок. «Цветочная поляна»— таким названием был он помечен на карте, и уже это вселяло в души надежду.
Вкратце план комиссара был таков: использовав ко­роткий ночной бросок, оторваться от танков и самоходок противника и, если уж очень повезет, «а время потерять­ся из вида. Разумеется, оставалась еще авиация. Но в этих болотистых местах среди редколесья от нее спрятать­ся почти невозможно.
— Солдатам скажите правду, — приказал Федоткин.— Это тоже оружие, пусть настроятся на решительный бой. С началом ночи — в путь!
Командиры и политработники разошлись. На опустевшей поляне перед землянкой остался один Муса. Словно ко­чевник перед костром, сидел он, обхватав колени, думал. Вновь заговорили в его воображении жена и дочь... Жена без конца повторяла знакомое: «Береги себя! Береги!» А дочка, рассадив кукол, рассказывала им об отце.
— Муса-абый! Муса-абый! — женский голос вывел ' Мусу из забытья.
Муса открыл глаза и увидел перед собой Альбиду. Два чувства — радости и огорчения — разом вспыхнули в его сердце... Радость встречи: «Вот, слава богу, жива!»,
и горечь; «Ей-то за что этот, увы, не девичий жребий?!» А Альбида уже тормошила Мусу своими худенькими руками, трясла за плечи.
— Как я рада, Муса-абый, — твердила она. Широко распахнутые глаза девушки стали словно бы еще больше, но теперь в них, кроме света молодости, читались тоска и печаль.
— Сколько хороших людей погибло, — вздохнула Аль­бида и, не в силах сдержать слезы, уткнулась лицом в плечо Мусы.
— Жива! — ободрял, как мог, Муса. — Ну и молодец, что жива! Ложись-ка, поспи... Ночью бросок, может быть, новый бой.
Й, как ребенок, прибежавший домой и поведавший наконец свою боль и обиду взрослому человеку, Альбида успокоилась, затихла, положив под голову санитарную сумку. А Муса, как когда-то младшей своей сестренке Хадиче, как сладкой дочурке Чулпан, стал петь Альбиде одними только губами колыбельную песню. Страшная то была колыбельная... Все стихи, написанные Мусой в пос­ледние месяцы, «вошли в нее.
«Спи, маленькая, спи... Каким бы ни было утро твоего пробуждения, пусть оно будет не последним. Пусть все кукушки этого леса, перебивая друг друга, считают твои будущие года».

VII
С левого края болота переправу остатков дивизии на остров прикрывал взвод добровольцев, собранный из коммунистов и комсомольцев. С правого — три орудия, далеко выдвинутые вперед.
То, что в этих местах называется июньской ночью, похоже больше на ранние сумерки зимнего ненастного дня. Лишь небо чуть темнее дневного, но видимость та же, и при желании можно все разглядеть.
Вражеский самолет-разведчик появился, едва лишь войска начали переправу. Самолет этот, сам по себе не­опасный и нудный, как осенняя муха, подхлестнул солдат, все знали: если «костыль» в небе, бомбардировщики не заставят себя ждать.
Однако первыми в хвост переправляющейся колонне вцепились все же наземные войска. В редколесье, слева, перед позициями артиллеристов, показались пять-шесть легких танков и три самоходки с пехотинцами на борту.
Среди артиллеристов началась спешка, суета. Первый залп был напрасной тратой снарядов. Гитлеровцы, видя большой недолет, даже не сбавили хода, только уточ­нили угол атаки.