По обожженным, обильно политым кровью дорогам России шли гитлеровцы сорок первого года Танковые соединения их, словно гигантские жернова перемыкали наспех собранные заслоны советских войск, и артиллерия уже отстрелявшаяся на отлично на полях Франции и Польши, превращала укрепления нашей обороны в гру­ды искореженного металла и битого кирпича.
И хотя фашистские армии впервые натолкнулись на столь упорное сопротивление, когда им с боями прихо­дилось брать каждую пядь земли, хотя героическая обо­рона Бреста уже тогда показала твердую решимость советских людей отстоять свою Родину — внезапность нападения и огромный перевес фашистов в технике предопределили в сорок первом году продвижение зах­ватчиков в глубь России.
Все, казалось, было за: опыт германских армий, сталь Круппа, уголь Рура, продукты из подвалов Франции и нацистская идеология доктора Геббельса! А то, что было против, находилось где-то там, за передовой, непонятное и потому не очень-то страшное, или бродило по лесам теперь уже немецкого тыла, с боями пыталось перейти линию фронта, дралось за каждую мало-мальски при­метную высоту.
Разгром отборных дивизий фашистских войск под Москвой — первое крупное поражение гитлеровской Гер­мании в этой войне. Стратегия «молниеносной войны» потерпела позорный крах. Так развеялся миф о непобе­димости фашистского вермахта. Но силы в этой битве еще не были равны. К весне сорок второго жирные стре­лы на штабных картах фашистского вермахта, словно беркуты клювами, нацелились на Ленинград и Москву.
«Если завтра война, если завтра в поход...» - пели мы когда-то еще не знающими беды голосами. И вот это «завтра», в которое не очень-то хотелось верить стало «сегодня», «сейчас». Страна готовилась к решительному отпору, собирала силы. Ручейки народного гнева, пройдя сквозь двери военкоматов, сливаясь с другими, превра­щались в реки, реки — в моря.
К фронту двигались поезда и машины, тягачи и танки, самоходные полевые орудия, санитарные двуколки, пе­шие, моторизованные и конные части. Поднятые по тре­воге, оторванные от мирных дел набатом собственной совести, спешили к передовой тысячи, сотни тысяч со­ветских людей.
В этом разноязыком потоке шел к фронту, чтобы под­ставить под общую ношу свое плечо, и татарский поэт Муса Джалиль.
Нелегкую книгу своей солдатской судьбы начал Муса с предисловия: месяц протолкался в резерве Волховского фронта и наконец был направлен литсотрудником в газе­ту Второй Ударной армии «Отвага». Армия эта вела оже­сточенные бои на тяжелом участке фронта. О любом участке фронтовой полосы можно сказать — ответствен­ный, но этот был особенно трудным. Полки армии вели редкое для нас в те дни наступление, пытались прорвать оборону противника на Волховском плацдарме и выйти на помощь к окруженному Ленинграду. Спасти ленин­градцев от голодной смерти, протянуть руку помощи частям, попавшим в окружение, — вот цель этой операции. Усиленная техникой и резервами армия пошла на прорыв. После трехдневных боев глубина нашего прорыва у стан­ции Мясной Бор дошла до семидесяти километров. В на­ступательном движении армии оказалось одно в букваль­ном смысле узкое место — вход в горловину прорыва. Ре­шено было впоследствии расширить этот коридор, но нем­цы мертвой хваткой вцепились в устье мешка и взяли всю операцию под контроль. Другие фронты к этому времени перешли уже к весенней обороне, здесь же вовсю бушевал огненный смерч.

На попутной лихой полуторке, под орудийным обстре­лом, миновал Муса злополучное устье... Пулеметные оче­реди и разрывы снарядов косили все живое вокруг, но солдатское неверное счастье прикрывало набитую людьми машину своим крылом.
Муса добрался на машине лишь до Мясного Бора, а дальше пошел пешком. Война и весна превратили дорогу на этом участке в сплошное месиво грязи и изуродован­ного металла... А вокруг стояла тишина. Дальние разрывы едва слышны, зато громко воркуют лесные голуби, и вид­но, как резвятся в подтаявшем ноздреватом снегу красно­грудые снегири. Сорванные ветром со старых осин лишайники лежат на снегу, словно украшения древних воинов, выкованные умелым кузнецом. На обочине — то и дело попадаются остовы сгоревших танков, ломаные по­возки, тела убитых врагов. Под трупами снег не тает, по­этому лежат они как бы на ледяных кушетках — не при­нимает их, даже мертвых, русская земля.