— Не станем скрывать, Фархулла,— говорит,— сын у нас не ученый. И то верно, что с двумя женами разо­шелся. Но это не потому, что он злой, и моей вины тут нету. Я даже говорила ему: у кого, мол, чего не бывает. Ты на нас не гляди — если самому годится, то нам и подавно. Если, говорю, боишься, что с нами спор какой выйдет, отделим, говорю, дом поставим. Не захотел! И разошелся. А на другой только женился — опять на войну взяли. Пока воевал, эта сама ушла, не понравилось ей. И хотя наш Саетгарей не из таких, чтобы не нравиться. Никто ведь не скажет, чтобы он безобразия когда творил, без уважения к отцу-матери относился, слово грубое сказал соседям. Та­кого никогда не бывало. Слава аллаху, и царю, и Советам воевал. Ему, вон, большой палец оторвало, раненный пришел. А уж как для дома, для семьи старается!
Все это нам известно, и отцу тоже. Деревня сосед­няя, даже я все знаю. И дом у них крепкий — середняки они. Я две зимы в одной школе с их младшим сыном Мир-салихом учился. И мачехе очень хочется мою сестру в этот дом отдать — она уже отцу все уши об этом прожужжала. Да и он уже, кажется, тоже с этим свыкся. Он считает, что раз дочь на выданье, надо поскорее замуж ее отдать, пока не вышло чего плохого. Или чтобы не осталась она в старых девах. Одно только его немного удерживало — что жених уже с двумя женами развелся. А сваха опять начала плести свои кружева: — Нам сюда нелегко было идти. Мы ведь понимаем, какая Хуршитбану молодая по сравнению с нашим сыном. Как весенний цветок! Мы всегда ею любуемся, когда она гостит в нашей деревне. И очень боимся, что она не при­знает нас достойными ее. Но что же нам делать-то? Полю­бил Саетгарей это ангельское создание. Сестре Махтуме рассказывал, что сон от него бежит. Скажи, мол, дорогая сестра, что теперь делать? А если, говорит, письмо ей на­писать, чтобы познакомиться? Ведь скажет, что старый, с ума сошел, и вовсе, говорит, на меня не взглянет. Ты уж поговори или отцу с матерью скажи, чтоб посватали. Если жениться, то, говорит, только на Хуршитбану. А если, гово­рит, откажет, то пойду на комиссию и снова воевать от­правлюсь. Дитя ведь родное, ничего не поделаешь. Вот и пришли мы к вам, сват Фархулла...
Вот ведь как все гладко-сладко. Прямо медом изошла, а там» гляди, отец уже и сватом стал. Тихонько так подве­ла, незаметненько — глазом не моргнула. Ох, доберется она до головушки моей сестры, доберется, проглотит вместе с косточками!..
Так оно и вышло. К концу чаепития. У сестры никто и согласия спрашивать не стал. Хотя, кажется, по шариату, только мулла и спрашивает о согласии во время никаха. Сто рублей старыми деньгами «выкуп», на свадебный стол — мясо, масло, гречневая крупа (риса теперь нигде нет, а у нас только овсяная крупа), еще что-то. Обговорили приданое невесты и закончили сговор. Я стрелой взлетел
наверх.
— Продали, сестра, твою голову! За сто рублей нико­лаевских денег. Мясо-масло и гречневая крупа на свадьбу.
Бухнулся возле ее ног, и мы оба заплакали. Почему, ну почему мы такие бессловесные барашки? Вот ведь, а я еще гордился своим отцом. Как же это он так легко продал свою дочь?! Я перестал хоть что-то понимать. Ну почему в людях столько всякого — и хорошего, и плохого?
Сыграли свадьбу. На чужой лошади, в чужом тарантасе перевозил я людей, потом отправился привезти зятя. Когда мы уже в сумерках выезжали за околицу, над самым ухом просвистел камень. Посланный жениху «гостинец» чуть в меня не угодил. Потом жениха и невесту мы оставили одних в нашем нижнем доме, а сами пошли ночевать к деду Моктыю. Отец не ночевал — всю ночь караулил дверь и ок­на нашего дома. Потом сестра уехала из родного гнезда. Так и остался я без друга и советчика. Шамиль-то что — он еще маленький.
А на полученные за выкуп деньги отец по весне привел с чистопольского базара гнедую лошадь. Сам ведь любил повторять: шило на мыло, и ладно. Так и у нас получилось. Продав дочь и купив лошадь, татарин, наверное, считает себя счастливым, но, как знать, как знать... Хотя, что ему дочь? Земли-то у нее нет. Все равно птица на вылете...