Как бы там ни было, но жатву на обоих участках на­шего надела мы закончили раньше других и стали ходить на толоку к соседям. Хотя, чем уж тут хвалиться —убрали урожай с десятины земли; ведь, как ни крути, хоть на де­сять участков дели, а надел — он и есть надел.
Толока — работа всем миром на уборке за угощение. Ее созывали те, у кого земли было много, а рук не хватало. Сейчас таких хозяев стало больше, потому что многие муж­чины все еще не вернулись с войны. Сапый бай и Гатаулла бай, правда, тоже созвали толоку, один — убрать рожь, другой—яровые. Не знаю, многие ли пошли. «И так за­крома ломятся, пусть платят за работу!» — будто бы ска­зали.
А вот помочь нашему соседу Манасыпу захотели мно­гие. Пришли даже те, кто и у себя еще не все убрал до конца! Все три сына у старика на войне. И на пять наделов у них в доме всего два жнеца. Мы с сестрой тоже пошли — как-никак соседи.
Собираются на заре, вместе с солнцем. И вот уже за­ливается гармонь, и песня не боится разбудить всю улицу. Так, с песнями и под гармонь, и идут люди в поле, как на праздник. А там, засучив рукава, подоткнув подолы, жен­щины и парни берутся за серпы. И в спорый хруст срезаемой соломы подмешивается шутка, острое словечко, переливы смеха. Сверкнет из-под платка кому-то одному понятный взгляд, прошелестят понятные двоим слова—и только хруст да хруст срезаемой соломы.
И каждому лестно показать свою сноровку. И никому не хочется отставать или оставить «козью бороду» и стать мишенью для подсмеивания. И не успеешь оглянуться — поле убрано. И человеческий гудящий рой, опять под песни и гармонь, перебирается на новое...
Это — первая в моей жизни толока, когда я среди взрос­лых парней участвую в таком празднике. Никто не ругает, никто не щелкнет тебя по носу крепкими, как камень, ног­тями. Может, потому, что рядом сестра?.. Ведь она сейчас, словно яблонька цветет. Так говорит тетушка Ляухия и до­бавляет: «Не сглазить бы». Вечерами теперь гармонь часто увивается возле нашего дома. А третьего дня и песня про­клюнулась:
Ты стоишь у ворот.
Ветер тонкий стан твой гнет.
Тонкий стан ты сгибаешь,
Кого же поджидаешь?..
Многие вьются сейчас вокруг нее, только сама она очень скромно держится. Стесняется, наверное, по молодости, вот и не водится ни с кем; все в стороне
После полудня на поле объявился Камиль с ревущей гармонью. Говорят, он гуляет с Минзифой, дочерью Баба­хай абзый. Она вместе с нами на толоке. Рядом где-то Камиль — что ли работал и забрел сюда или, чтобы увидеть девушку, не поленился так далеко в поле пройти? Они ото­шли к меже, о чем-то поговорили, и Камиль той же межой, лихо растягивая меха, ушел. Гляди-ка, и у него сердце, ока­зывается, не камень. А стройная синеглазая Минзифа, вся лучась счастьем, побежала в поле и снова взялась за серп. Значит, и она любит Камиля. Как такое может быть? Ведь у такого человека сердце должно быть каменным, раз он такое издевательство над людьми устроил весной. Как же его любить? Неужели не знает, какой он подлый? Или это правда, что любовь слепа?..
Когда солнце уже стало пунцовым, на последнем поле были связаны последние снопы и оставлены на жниве для просушки, жнецы обернули серпы тряпками, повесили на плечо, вышли на дорогу и двинулись в деревню. Вроде бы целый день работали, измотались, но снова поет гармонь, звучат песни. Можно подумать, что не после работы идут люди, а собрались в соседнюю деревню на гулянье. Сей­час и девушки осмелели — их голоса тоже вплетаются в пе­ние, и оно от этого становится особенно красивым.
Если встречу тебя, то розовым поясом
Я твой гибкий стан повяжу,
А не встречу тебя, тихим голосом
Ветру я о любви расскажу...
А на зеленой лужайке во дворе у хозяев уже раски­нута скатерть с угощением для всех, кто работал на толоке. Под веселье, смех и шутки работники, а теперь уже гости, умываются, рассаживаются шумной гурьбой. И вот все за­тихают, наваливаясь на угощение — мясо, картошку, бэлеши. Потом снова возрождается гул, кому-то в чай бро­шена соль, кто-то вместе с хлебом жует уголь... Сгущаются сумерки. И вот уже девушки начинают расходиться. Чуть погодя поднимаются парни. И снова над уже укутанной в темноту деревней разносится пение гармони.