— Белый журавль... Зеленый сверток...— я чуть не пла­кал от обиды.— Ну, откуда в небе взяться ребенку?
А моя непонятливость только смешила маму.
— Как откуда? В небе солнце есть? Луна? А звезд сколько! Летают там дикие гуси, белые журавли. Глядя на них, летают и маленькие дети. Ты только посмотри, какой он красивый. Ну, совсем, как ты.
Я неохотно подался вперед. Мама откинула белое покрывало, и я увидел красное, сморщенное и совершенно безбровое лицо. И это—красивый ребенок? Этот, чмокающий соской,— мой брат?
...Постепенно я все же начал привыкать к нему: как-никак — брат. Иногда, будто невзначай, даже качал его в люльке. Не лежится ему спокойно, все плакать надо.
Ночь не в ночь, самый сладкий сон, а он начинает, да так, что не только маму и сестру, но и меня поднимает! Возятся они с ним, качают, убаюкивают, а он знай себе плачет — и все тут. Тогда мама берет его к себе, кладет рядом. А ме­ня просто отодвигает в сторону — к сестре. Это уже выше моих сил. Пусть убирается обратно к своим журавлям. Не хочу, чтобы из-за него меня вот так отодвигали...
Проснувшись утром, я вспоминаю все, что было. Начи­наю всхлипывать — до того мне себя жалко, потом плачу горько и основательно.
— Что случилось, сынок? Плохой сон, что ли» при­снился? Или болит что? — обеспокоен но спрашивает мама.
И я плачу еще горше.
— Ну, перестань, перестань,— вмешивается и Хуршит апа.— Не надо плакать. Вставай, пойдем умоемся. А у меня для тебя что-то есть...
А я и остановиться не могу. Начинаю поскуливать.
И тут Хуршит апа протягивает мне... конфету. От удив­ления я чуть не задохнулся. Но жалость к себе оказывается сильнее, и я продолжаю реветь. Так и не взял тогда конфе­ту! Плакал и ничего не говорил. До того доплакался, что мама даже пригрозила взять прут и выстегать меня хорошенько. Я и бровью не повел: знаю ведь — не тронет.
А вот когда начала она ласковые слова говорить, тут я не устоял. Бросился к маме, обхватил ее за шею и, все еще скуля и подвывая, попросил:
— Отнесите обратно в поле... этого своего мальчиш-ку-у-у! Я сам хочу спать рядом с тобо-о-о-ой!
— Ах, дурачок ты мой, дурачок!—вздохнула мама. Обняла меня, прижала к себе, погладила, приговаривая:
— Да как же так? Ведь это твой родной брат! И ты бросишь его в поле одного?.. Он же маленький...
Вот так потихоньку и приучала она меня любить этого плаксу. Пришлось даже окончательно уступить ему и место, которое от самого рождения было моим. Ну, а потом по­звали старого хазрата; он прочел, как полагается, молитву, и дали моему брату имя Мулла Шамиль. Мулла, конечно, это уже слишком, хватит н просто Шамиля для нашего журавлиного подкидыша.

Пожар, собака и подсолнухи

Странное выдалось тогда лето: все время случалось что-нибудь плохое. Только придешь в себя от одной беды, как вдогонку уже новая торопится.
Однажды ночью разбудил нас стук в окно и голос Мак­тый бабая:
— Гайша, Гайша, проснись! Поднимай детей, Юнусы горят!
Он выговаривал все это спокойно, наверное, чтобы мама чересчур уж не перепугалась.
Из почтения женщина должна молчать перед стариками; вот и получилось, что мама, ни слова не говоря, уже сестру подняла, а Мактый бабай все еще стучал в окно. Меня же больше всего поразили бегающие по потолку яркие блики.
— Сынок,—прошептала мама,—скажи Мактый бабаю, что встали мы.
— Бабай! — крикнул я.—Мы проснулись! Встали! Наскоро собравшись, мама перекинула через плечо
большой узел, взяла на руки Шамиля, дала по узлу и мне с сестрой. И все мы вышли во двор. Тут же Мактый бабай и Габдулла абый вбежали в дом и принялись вытаскивать на улицу громоздкие вещи. К У ворот стояла запряженная лошадь. Мы уложили в ар­бу наши пожитки, Габдулла абый подсадил туда же меня и сестру, и мы поехали в верхний конец деревни. Мама по­шла следом.
За околицей Мактый бабай и Габдулла абый торопливо сгрузили наши вещи и поспешили возвратиться назад, туда, где полыхал пожар.
А по всей деревне уже шум, переполох. У околицы собрались женщины, ребятки. Кто плачет, кто аллаха мо­лит, кто ругается.
Оцепенело сижу на куче вещей и не отрываясь смотрю на зарево. Юные абый — это ведь отец горлопана Зинната, и горит его дом — совсем рядом с нашим, недалеко от мечети.