Когда я уходил из гостеприимного дома, дождя не бы­ло. А сейчас вот небо снова стало серым, и зачастил мел­кий колючий дождь. Извилистая тропинка огибает все неровности горного склона и выползает на истоптанный ско­тиной луг. Вон уж и деревенское кладбище показалось,— кладбище, где лежит мама. Из далекого далека возвра­щаюсь я к ней. Возвращаюсь из чужих краев. Никто не идет домой по этой козьей тропе. Где там! Из Далека едут на тарантасах, позванивая колокольчиком на дуге, мчатся по дороге, поднимая пыль, а когда въезжают в деревню, то раздают пряники. Некоторые даже деньги — пусть копеечные монеты, но все равно сверкающие, звон­кие. Как серебряные рубли, въезжают в деревню. А за ни­ми — целая ватага мальчишек!
А я? Я, боясь кого-нибудь встретить, шагаю таясь, возвращаюсь по кривым тропкам. Иду пешком «динь-дилинь»... Где же мои пряники? У меня даже мал-мальского гостинца для домашних нет. В котомке даже по по­ловинке кренделя нет, уж не говоря о том, что нет и по­дарков никому. Как неловко все получилось-то! Если бы отец в Перми хоть что-нибудь положил мне в котомку, при­вез бы я. Да, видать, ему и в голову не пришло...
Слава аллаху, никого не встретил. Задами прошел к нашему огороду, вошел во двор. Тихонько толкнул в сенях дверь, спустился вниз по земляным ступенькам, по которым когда-то карабкался малышом. Вхожу в дом и первое, что вижу — сидит мачеха и наматывает в клубок пряжу.
— А ба, ты уже явился? — равнодушно говорит она, не прекращая своей работы.
Сестра выходит из закка, где она разделывала лен на кудели. Протягивает обе руки:
— Здравствуй, братишка! Голос ее кажется мне невеселым.
Шамиль и Лотфулла и вовсе смотрят на меня удив­ленно. Не помнят. Хотя, чего же я хочу? Когда я уезжал, Лотфулла еще в люльке лежал...
Налипшая на галоши грязь оставляет на полу черные следы, с промокшей насквозь шапки стекают на лоб хо­лодные капли, полы вывернутого на ничку бешмета сочатся водой.
Я вернулся из дальнего Далека!

Богаче Юныс-бая

Родная деревня все так же гнездится в низине. Ее на­звание можно понимать как «тулы бай», то есть полный бай, но при чем же тут бай? Обычная бедная деревня.
Она нисколько не изменилась, пока меня не было здесь. Тот же ряд покосившихся старых домов, те же по­косившиеся надворные постройки. Те же соломенные кры­ши. Да еще избы сейчас обложены соломой, и эти соло­менные шубы, приготовленные для будущих холодов, де­лают вид деревни еще более убогим.
После дальних странствий в родной деревне показалось мне скучно и тоскливо. Ничего интересного. С утра до ве­чера колю дрова, чищу двор, убираю за тремя нашими ов­цами и телкой, сноплю солому, плету домашним лапти. Сплел себе и лыковые башмаки. Но никого не удивил этим, никто даже не обратил внимания на мое новое уме­ние.
Зарядившие в конце осени дожди сейчас вдруг пре­кратились, земля подмерзла, воду стало затягивать ледком. В такие дни «голой зимы» с мачехой пилим лес. Она — мастер на все руки, никакой работы не боится. Прямо в пот вгонит, пока мы с ней тягаем туда-сюда пилу или подтя­гиваем в кучу спиленные деревья. А когда идти домой — не терпит, чтобы с пустыми руками возвращался. Давай-ка, говорит, прихватим бревнышко-другое липы. Все, глядишь, лапти будут. Вот и тащим мы эти самые бревнышки на плечах семь верст.
И когда у людей работает, не любит она копошиться. Наравне с крепкими, как дубы, мужиками может в шесть цепов целыми днями молотить на току зерно. И даже не охнет. Вот поэтому-то мы и с дровами, и с кормами.
А с начала зимы до зеленой весны у нас в избе посе­ляется стан. Кому домотканый платок, кому холщовая, в клетку, салфетка, кому полотенце с узорами, кому тон­кая занавеска, кому холст на мешок или на штаны с ру­бахой— все это делается на нашей домашней «фабрике». Мачеха не только сама ткет, но и учит этому делу мою сестру. Той ведь уже шестнадцать скоро, такое умение ей очень в жизни пригодится. Да и сам я тоже пристра­стился к их ремеслу и стал учиться узор набирать и поло­тенце ткать. А все потому, что не было у меня в эту зиму никакой другой работы, которая бы меня увлекла. Прямо и не знал, как и перезимовать. Пошел было в медресе — там все по-старому. Хазрат появится разок в день, а все остальное время мальчишки сами себе предоставлены: кто