Наша речка от родников идет, поэтому вода в ней — как лед. Сначала холодновато, но потом — ничего, рабо­тать можно. Тут уж, конечно, не до гусей: мы — сами по себе, они — сами по себе. Пасутся гуси, грызут хвощ на лужочке, плещутся в воде. Все бы ничего, только вот наша норовистая гусыня, которую и прозвали-то Зимогором, ока­зывается уже на другом берегу, в шемякинских лугах. А это уже владения соседней деревни. Не доглядишь — поймают и запрут бродягу. Тогда попрыгаешь!
Увидев такие-то дела, во всю прыть мчусь домой. Хур­шит апа, как всегда, и выручает меня. Догоняет строптивую гусыню и, поругивая ее, возвращает обратно.
Неплохо бы выкупаться, но самое большее, на что мы отваживаемся — это зайти в воду по колено. Очень уж вода холодная.
— Так ведь и кукушка еще не куковала,—приводит веский довод Гильметдин.— Рано купаться.
Интересно бы узнать, где кукуют кукушки? В ивняке за картофельными усадами? В лугах? А может, в лесу?
Леса я никогда не видел — очень уж он далеко от нашей деревни. Говорят, несколько верст. И я спрашиваю про ку­кушку и Гильметдина. Не успевает тот ответить, как под­вертывается Зиннат:
— Ха! Так ты и этого не знаешь, удмурт?! — и он про­тивно смеется.
Этот верзила и сильнее меня, и очень злой. Коли щелк нет по лбу — прямо искры из глаз летят.
— На кладбище кукушка кукует. Понял? На кладбище. И тут же, кривляясь, начинает гундосить:
— Пришел — ушел, пришел — ушел ты.
Ни гроша не дал — ушел ты.
Люди — нет, они не врут:
Ну, конечно, ты удмурт.
До чего же круты
Эти все удмурты,
Пике пан-пан-пан,
Пике пан-пан-пан!
Вот уж и ни складу, и ни ладу. И где только он отыскал такие глупости? Тут и не знаешь, плакать или смеяться. И для каждого у него припасены обидные слова. Вздуть бы его хорошенько, да только не справиться. Вот и пользуется. Да и подлый он какой-то: все норовит ударить исподтишка.
Вот и сейчас ни с того ни с сего взял да и поддал Хади. Тот налился краской, подхватил камень и запустил вслед обидчику. Да и пригрозил еще:
— Не я буду, если не зарежу его, когда вырасту!
— Да ты что!—испугался я.— Разве можно такое говорить?!
Но на этот раз и Гильми не выдержал:
— А ведь если хорошенько взяться, то можно и про­учить его.
Ему-то, конечно, можно. Вон какие у него плечи и какие кулаки —что твои кувалды, Только вот как-то не понимает он своей силы... А про удмурта я спрашивал у мамы. Почему, мол, меня так дразнят? Она засмеялась и говорит:
— Да это, сынок, старое наше прозвище. Еще когда дед твоего деда, Пазый бабая, взял себе в жены девушку из удмуртской деревни. В согласии прожили они всю жизнь, много детей вырастили, ничего в этом прозвище нет обидного.
Приехал как-то к нам Ахметжан абый, мамин брат. Очень она обрадовалась гостю, засуетилась. Скатерку достала, сладкой лапши к чаю напекла. Ну, и мне радость: гость в доме — всегда хорошо. Сколько хочется можно са­хару таскать: мама при госте не одернет.
Напившись чаю, Ахметжан абый поднял меня и под­кинул под потолок:
— Ну что, друг Шайхелислам, поедешь к нам пого­стить?
Еще спрашивает!
Мама умыла меня, нарядила в чистую одежду, усадила в арбу. Правда, как заметил я, она прямо-таки задохнулась, пока несла меня. Да и вообще в последнее время ходила она как-то тяжело.
Выбежала проводить нас и Хуршит апа. Скрипнули наши легкие ворота, лошади тронулись, и поехал я, сияя как медный пятак, в гости. За шесть верст в деревню Верхний Таканыш.
В гостях я пробыл целых десять дней. Время пролетело как единый миг. Ничто в отдельности не запомнилось» но осталось радостное и светлое ощущение.
И вот мы возвращаемся обратно. Как ни хорошо в го­стях, а по дому я все-таки соскучился.
Соскочив с арбы, вбегаю в дом. Но, едва переступив порог, застываю в изумлении: на руках у мамы плачет ре­бенок. Подбегаю, тычу пальцем в сверток:
— Что это? — и даже голоса своего не узнаю.
- Это не что, это ребенок,— мама ласково улыбается. Такой же, как ты, мальчик! Братик у тебя появился...
— Какой еще братик?! Где вы его взяли? Мама снова улыбается:
— Да вот, пока ты был в гостях, ходили мы в поле полоть. И вдруг видим: летят журавли низко-низко. Один белый такой опустился ниже других, сбросил зеленый свер­ток и полетел дальше. Поймала я сверток, гляжу — а там вот этот мальчишка...