— Женщина, которая нам приходится мамой, уехала с хозяином одного прииска... Люда еще в зыбке лежала... Уже пять лет прошло...
Нет, никогда не понять эту жизнь... Чего только не встретишь среди людей. Бросить пятерых детей!..
Хотелось сказать Наташе что-то хорошее, утешить ее. Но где взять такие слова деревенскому мальчишке с дере­вянным языком?
Я долго выбирал слова и наконец нашел. «Не горюй»,— сказал я и взял ее за руку. Захотелось признаться: «Я ведь тоже без мамы»,— но не решился. Так, взявшись за руки, и вышли мы к покосу.
...В тени высоченного разлапистого клена расстелен большой нитяной палас, на нем расставлены тарелки, раз­ложены ложки, хлеб-соль. Тази абый с Галиной, взявшись за два ушка, приносят котел с дымящимся супом. Галина разливает его по тарелкам. Все усаживаются по краю па­ласа, наши—в дальний конец. Жиянша устраивается на корточках, а Гимран абзый — полулежит по-байски — ви­дать, у зимогора коленки не гнутся. Беспалый тоже подса­живается к нему, я устраиваюсь возле Жиянши. А отца почему-то нет.
Словно услышав мое недоумение, управляющий спро­сил:
— А где Фазлутдиныч?
Все промолчали. Потом наши между собой пошептались: мол, испугался, видать, что русские, наверняка приготовят свинину.
Тази абый тут же вскочил:
— Да ведь телятина это! Я сам вчера вечером заколол! Он побежал в наш шалаш и привел отца. Дяденька
Блинов и не понял, что произошло.
- Што опаздываешь, старик? — только и спросил.
— Маленке дило было,— ответил отец, неловко усмех­нувшись.
Поражаюсь я своему отцу. Сам в таких случаях ска­зал бы: «Назвать дураком — вроде умный, а умным не назовешь, потому что круглый дурак». Я, само собой, тут и словом не обмолвился, но в смешные положения он иногда все-таки попадает.
Суп Галя варит, оказывается, очень вкусно — сколько ни ешь, все еще хочется. На обоих концах паласа — по мед­ному блюду с горой мяса на каждом, в продолговатых глиняных мисках — сдобренные маслом, крупные, как гуси­ные яйца, картофелины. Ешь сколько душе угодно!
Поставили косцам и две бутылки «молочка от бешеной коровки». Гимран абзый и Тази, конечно, не отказались, вместе с управляющим выпили. Жиянша, улыбаясь, как стеснительная девица, тоже отхлебнул из стакана; лицо у него перекосилось, и он тут же принялся за суп, за мясо. В подобных случаях отец мой обычно сидит, от­вернувшись в сторону, а иногда совсем уходит...
Нет, этот дяденька Блинов (здесь узнал: Константином Семеновичем его зовут), по всему выходит, человек простой, открытый, нисколько не чванится своим начальственным положением. Сидит преспокойненько, угощает четверых та­тар, сам с ними выпивает...
После обеда косцы с часок поспали, потом снова при­нялись за работу. И снова лес наполнился вжиканьем кос и дребезжанием косилки. И так — до захода солнца.
Мы, ребята, тоже работали: ворошили сено. Сенокос — он везде сенокос. Что тут, что у нас в деревне. А у нас там особенно весело было, когда косили на «Шыятаве». Это дальний луг на берегу речки Шыя, заросшей таким густым тальником, что выйдешь — и с головой, ни одна собака не сыщет. А сколько в этом тальнике сладкой свер­биги, какие сочные стебли у борщевняка! Хрумкаешь себе— и сахара не надо! А вода в реке такая теплая, и течет она завиваясь наперсточками...
На чужбине мне, конечно же, совсем неплохо. Сыт, и в смысле одежды—не голый хожу, и веселья хватает. И не свербит в ушах голосок молодой мамаши — мачехи. Живи и радуйся! Так нет же, все чего-то не хватает. Не зря, видать, поется в одной песне:
Хоть и очень хорош
Кран, где славно живешь,
Но тоскуешь по земле,
Пи родимой стороне...
Наверное, придумал эти слова очень истомившийся по родному краю человек.
Угасают последние солнечные лучи, затихает вечерний ветерок—ни одна ветка на деревьях не качнется, но оси­новые листочки все шумят, лопочут, будто не наговори­лись. Отчего так получается? О чем ведут деревья свои нескончаемые разговоры? Как понять эту жизнь?
Медленно гаснут розовато-голубые, будто искупавшиеся в ягодной воде, блики, и тени, еще недавно ложившиеся длинными полосами, теперь сливаются в сплошной темный полог. На небе проступают звезды.