— Видать, жар к вечеру поднялся. Сейчас, сынок, ду­шица будет готова. Ты уж потерпи, а я сбегаю молока у кого-нибудь попрошу...
— Не хочу я душицы-ы-ы,— заныл я,— она невкусная...
— Что ты говоришь? — успокоилась вдруг мама, и в ее голосе проклюнулись даже смешинки.— Чего же ты хо­чешь? От простуда лучшего лекаря, чем душица, нет...
Я ничего не ответил. Только сопел, кашлял и вздыхал.
— Ну скажи, сынок, чего ты хочешь? Может, сахару дать?
— И сахару не надо,— пробасил я осипшим голосом.
— Да чего же это с тобой? — мама опять огорчи­лась.— Чем твою хворь-то лечить?
Слезы закипают у меня на глазах и, наконец, льются ручьями.
— Если бы... масла... из той ложки поесть... может, и по­правился бы... я-я-я...
Мама улыбается.
— Вот ведь как скрутила тебя болезнь,— говорит она.— Ну, ты сам подумай, кому ж это масло есть, как не тебе?
Уже пыхтит самовар. В маленьком чайничке парится душица. Испеклась в печи картошка. И большая ложка с маслом тоже занимает свое место на скатерке.
Приходит с улицы веселая и насквозь промокшая Хур­шит апа. Она быстро развешивает свою одежду на про­сушку. И вот мы втроем усаживаемся у самовара. Досыта наедаемся вкусной, с запекшейся кожуркой, хрустящей и рассыпчатой картошки. И масла из той большой ложки на всех хватает.
Вечер из детства... Крохотное событие из числа тех, которые остаются потом на всю жизнь...
Лето вступает в свои права. Во дворе у бабушки Пархи черемуха уже выпустила из набухших почек пахучие листья. Улица сплошь покрылась зеленой травой, и заковы­ляли по ней гусиные выводки.

Наша гусыня, вечно умудрявшаяся вытянуть клюв из-под саке и цапнуть меня, тоже высидела семерых малень­ких желтых и пушистых гусят. Их-то я и пасу у ворот. Ка­кие же они еще слабенькие! Вот один ухватился своим крас­новатым клювом за травинку, тянет ее, травинка обрыва­ется и гусенок... падает. И только знай себе попискивает: «Пип, пип, пип».
Я лежу, растянувшись на траве. Протягиваю руку, что­бы взять его на ладонь и погладить. Но гусыня тут же с ши­пением поднимает голову, вытягивает свою змеиную шею
и бросается на меня. Ох, и не терплю же я ее! Неужто она думает, что я обижу ее гусят? Будто она одна только и лю­бит их. Я ведь тоже их люблю. Если бы не так, то с чего бы я стал их стеречь, оберегать от коршунов? И что бы она одна, хоть и такая важная, могла бы без меня? Кто гусят хлебом кормит? Да и самой-то ей кто корки подбрасывает? А кто бы поил из треснувшей сковородки ее гусят? Ничего-то она не соображает. Верно сказано: гусыня — она и есть гусыня! Рядышком пасут своих гусей Гильметдин и Хадиулла. Вместе нам веселее. Правда, у Хадиуллы еще и гусак есть, тот и вовсе злой. К его выводку даже близко не подхо­ди—заклюет. Вот и приходится все время держаться на расстоянии. Чуть не доглядишь, гусак тут же за штаны схватит.
Пристраиваются к нам и девчонки. Мы, понятное дело, можем и по носу кого-нибудь из них щелкнуть. Они, конеч­но, примутся реветь, но потом все налаживается, и мы начинаем играть вместе. Поднаберем всяких там палок, щелок, веток, притащим девчонкам, а они из всего этого сооружают дом. Здесь и комнаты, и чуланы, и амбары, и на­весы. Красиво у них получается, да бестолково. В этот дом даже ногой не ступить: все такое маленькое, тесное Куклы только и умещаются. А то вздумают накормить нас блинами, напеченными из дорожной пыли. Присаживаемся мы на траву рядом с домом, делаем вид, что пробуем их стряпню—нет, не нравится. И начинаем мы тогда ломать все их сооружения. Что тут тогда поднимается! Вой, плач, крики, обидные словечки, чего только не услышишь: «ку­рица», «коза», «дохлый таракан»... А кто-нибудь и домой побежит жаловаться. Какая уж тут игра? А назавтра все повторяется снова.
Так и проходят дни. Незаметно растут и наши гусята, с каждым днем становятся крепче. Они теперь уже не па­дают, выдергивая траву. И пушок у них теряет свою мяг­кость, грубеет. Появляются крылышки. Теперь гусыни стараются уводить свои выводки подальше от заборов, по­ближе к воде. За ними перемещаемся и мы. На новом месте у нас и игры другие. На речке мы заняты уже настоящей «работой». Целыми днями строим запруду, сооружаем мельницу. Дел невпроворот...