Непонятности с отцовой работой озадачили и меня. А ведь все было так хорошо. Его приятель взял тогда в свою артель. Но, оказывается, он же в мартовскую по­лучку «зажал» большую долю, говоря, что понадобилось угостить десятника, чтобы дал хороший забой, и штейгеру дать подарок, чтобы не обделил, записывая выработку Отцу все это не понравилось, и он сказал: «В Мехлисуне работаю не впервой, сам бывал артельщиком, да и забой нас не лучше, чем у других, и заработки не больше — рубль двадцать». Слово за слово — дошло до ругани. «Нет, такой несправедливостью я не согласен,— сказал отец,— ты просто нас хочешь обсчитать. Пойду в контору, чтобы сделали перерасчет»
Сказать-то отец сказал, да все остальные промолчали. Чаще всего так я бывает терпит человек, пока с него по­следние штаны не спустят. После этого проработал отеи две смены а с третьей его повернули обратно —не нужен больше. Артельщик Тахау распорядился, чтобы ему полный расчет дали. Обо всем этом я и услышал из разговора отца с Жиханшой абый Что же мы теперь делать будем?
Работы для отца так и не нашлось. Нигде его не брали. Почти месяц просидел он на чурбане возле нар, занимаясь починкой обуви. У него в небольшом кожаном мешке был с собой нужный инструмент, раскладывал он его и чинил всем, кто попросит, старую обувь. Шахтерам нравилась его работа. «Хорошо ты делаешь, Фархулла абый, как новые стали»,— хвалили его.
Когда в бараке никого не остается, отец иногда поти­хоньку запевает:
Думушку — печаль свою
Только в песне отдаю,
Никому ведь дела нету
Как скитаюсь я по свету...
И снова молчание, только дратва шуршит, прихватывая очередную заплатку на пятке очередного сапога. О многом, наверное, думает отец, склонившись над работой, и на­строение у него меняется так быстро, что не уследить. И вот уже новая песня, заставляющая меня улыбнуться:
Январь, февраль, март, апрель —
время денежных потерь,
зато весело жируют богачи...
хоть бы дали, обормоты, на харчи...
Эти дни еще больше сблизили меня с отцом, открыли в нем новые, неизвестные раньше качества. Вот ведь, не­смотря ни на что, не только грусть поселялась в его душе, находилось место и для шутки. А когда я закончил учебу, то получил от него в подарок ичиги. Уж не знаю, когда он их сшил, как снимал мерку, но получил я аккуратные, хоть и из старой кожи, сапоги со скрипом! В нашей деревне никому из мальчишек такое и не снилось! Только у муллы Нуруллы были ичиги. Но ведь и это не все. Отец купил мне еще и сверкающие, как зеркало, калоши с мягкой ярко-красной подкладкой. На эту покупку, правда, ушли и мои пятаки. А что поделаешь?! Вот еще бы мне и новые штаны, чтобы на сапоги да с напуском! Но об этом пока мне только мечтать!.. Приходится щеголять в холщовых своих полосатых штанах, в которых из деревни приехал. Хорошо еще, что голенища у сапог высокие, так что за­правленных в них штанов из-под бешмета не видно...
На чужбине починкой обуви не проживешь. Это даже я понимал. Не прокормить двух ртов, да и в деревню что-то посылать ведь надо. И вот в один прекрасный день отец засобирался в дорогу. Жиянша абый, поняв, что никакого толку от работы его теперешней не будет, решил двинуться с нами. Хеснулле абыю посоветовали переждать здесь, чтобы его на войну не забрали. А уж когда найдут под­ходящую работу, то и его к себе вызовут.
Рядом с нами располагался на нарах Гимран абзый.
давнишний папин знакомец по чужбине. Родом он из Верх­него Таканыша, в нашем бараке появился в начале зимы. Мой отец называет его Гимран абзый, а мне этот рыжеволо­сый, с такими же усами-бородой, невысокого роста, худоща­вый, с подпрыгивающей походкой человек, так и вовсе стариком казался.
Из разговоров старых приятелей я знал, что Гимран абзый вот уже двенадцать лет скитается по чужбине. И даже весточки не подает домой, где у него жена и трое детей, двое из которых уже джигиты. Когда-то не поладил он с женой и, разобидевшись на нее, ушел из дома. Отец все подбивает его вернуться: «Сколько я тебе говорил ж и тогда, не послушался, упрямый черт... Давай до осени и как-нибудь доработаем и вернемся вместе. С женой твоей сам поговорю, помирю вас». Гимран абзый только отмахивается: «Не-е-ет, не вернусь, все равно не примет... Не вернусь — и баста!» И закуривает.