Вечереет. В печи горит солома. Мама ворошит ее длин­ной палкой, и от этого взвиваются вверх огненные космы. Горячий воздух пышет в лицо.
Я лежу на саке, укрытый старым, всегда таким теплым тулупом. Но сегодня он совсем не греет. Я лежу и дрожу от озноба. Мама говорит, что меня взяла простуда. А чего это она меня взяла, что я ей сделал? Мама смеется:
— Она такая, возьмет и не спросит. Стоит босым по­ходить — и все. Смотри, все ноги у тебя в цыпках.
— В цыпках? — удивляюсь я.— Где они? Ни одной не вижу.
И я начинаю смеяться: если уж цыпки появились, по­чему не щебечут? Да и вылупляются они из яиц, уж это я знаю. Пытаюсь объяснить ей. А она смотрит на меня и улыбается:
— Ах ты, дурачок мой! — легонько похлопывает она меня по плечу. Ее голос обволакивает меня почти ощути­мым теплом, хотя, вот, и снова называет она меня ду­рачком.
В избе — тишина. По углам набухают сумерки, но зато в печи игриво резвится пламя. Мы с мамой одни. Хуршит апа, наверное, убежала на улицу, и мне тоже хочется вы­скочить из-под тулупа, обхватить маму за шею, почувство­вать ее теплые ласковые руки. Меня начинает бить кашель, и мама жалеет меня:
— Ах ты, родной мой, крепко же тебя прихватило. Но ничего, потерпи немного. Сейчас мы душицы заварим, вы­пьем, ноги яйцом смажем...
А на улице сейчас весна, журчат под снегом ручьи. Ребята, видать, и сегодня собрались у Мактый баба я на пятачке возле клети, где снег уже сошел и можно погреться
на первом солнышке, поиграть в черепки. Присядешь на корточки. Метнешь один разноцветный черепок, другой — а вот они уже кончились, сколько бы ты их ни насобирал. И снова приходится путь держать за огороды, куда хо­зяйки всю зиму выбрасывают золу, битую посуду, и где чего-чего только нет. Только вот пробраться туда сейчас по снежно-водяному месиву совсем не просто. Ступишь вро­де бы на снег—так нет же, бултых в воду. Даже к вечеру, когда вроде бы подморозит; но ручьи начинают петь свою песню звонче. А потом еще надо чуть ли не всю подтаявшую на весеннем солнце жижу через собственные пальцы про­пустить, чтобы поднабрать черепков с особенно красивым узором. Ну, а после этого уже можно снова приниматься за игру, от которой прямо-таки и за уши не оттащишь. Дня три назад, видно, и прихватил меня этот самый холод, когда мама, можно сказать, отдирала меня, посиневшего и дрожащего, с пятачка возле клети Мактый бабая. Как-то там сейчас без меня? Снег-то, наверное, уже везде рас­таял, а на нашем месте, глядишь, и трава уже появилась! И скворцы, наверное, уже прилетели, пока я тут разлеживаю, так и не успев поставить скворечник...
Мама кидает в печку последний сноп, и его сразу же на­чинает лизать пламя. А потом огонь гудит в печном зеве, и печка пышет жаром.
Открывается дверь. Я жду, что это Хуршит апа, но, оказывается, нет. Пришла соседка, тетушка Шамсеямал, мать еще одного моего друга — Хадиуллы.
Женщины поздоровались, мама пригласила соседку пройти, но та, сославшись на дела, продолжала стоять у двери.
— Я ненадолго, Бибигайша,— сказала пришедшая.— Вот, услышала, что Шайхелислам заболел,— решила про­ведать. Дай, думаю, гостинец отнесу. Глядишь, полегче станет. Правда, немного,— тут же сокрушается она,— но для горла полезно будет...
Отогнув уголок платка, гостья подает маме большую ложку, полную масла. Мама благодарит соседку, потом выходит проводить ее. А заодно и ложку с маслом вынести на холод.
У меня же от одного вида этой полной-преполной ложки потекли слюнки. И это белое, только что сбитое, пахучее масло я видел даже тогда, когда за мамой закрылась дверь.
Коровы у нас не было. И вообще пил ли я в детстве мо­локо? Хотя, чего там, конечно, пил. Та же тетушка Шам­сеямал приносила иногда в глиняном горшке. А вот масло —это совсем другое. Поэтому-то и захотелось мне тут, же отведать принесенный гостинец. Только вот мама с этим нисколько не торопилась. Принялась подгребать золу, суну- ^
ла в печку несколько картофелин, прислонила крышку к зеву, зажгла лампу, занялась самоваром...
Дождаться конца всех ее дел уже не было сил. Я жа­лобно застонал, зашмыгал носом, снова принялся стара­тельно кашлять. И до того мне себя жалко стало, что я даже расплакался. А мама, продолжая свои бесконечные дела, нет-нет да и поглядывала на меня с беспокойством. Потом подошла, присела рядом, пощупала у меня лоб и сказала: