— Эх, Фархулла абзый,— тяжело вздохнул Тухфат.— Дома меня никто не ждет и не помнит, никому я там не нужен. Ты говоришь: отцу отдать, и ты прав — отец, что аллах для ребенка. Но ведь еще и такие слова говорят в на­роде: вдовец приводит в дом себе — жену молодую, а детям своим — мачеху злую. А нашего отца будто околдовали, " он же забыл о своих детях. Все с голоса своей жены пел, т как она велела, так и делал. Я целое лето подпаском в со­седней деревне был, а он хоть бы привет через других людей передал. Ни разу не подумал, обут ли я, одет ли, сыт ли. Хорошо еще, в деревне кормили пастухов по очереди. Тогда-то и решил, что не вернусь домой. И обо мне никто не пожалел... Послать рублей десяток — это пустя­ки. Но надо мной же там и посмеются: вот, мол, зимогор Тухфат прислал десятку... В моей душе теперь нет ни тепла, ни злости и уговаривать меня не надо. Хотя на добром сло­ве и за вкусный чай — спасибо.
Отец не стал с ним спорить, промолчал и сам заду­мался. Тухфат, стараясь не шуметь, поднялся и ушел от нас. Чего это отец так сразу замолчал, о чем задумался? Не о своей ли жизни? Ведь он и сам, как говорили, рос у мачехи. Об этом, правда, я никогда не спрашивал, а сам он не рассказывает.
Тухфат уже давно относится ко мне нормально. «Ты уж не обижайся, брат>,— сказал он как-то и даже потре­пал по волосам.
— На вот, бери гармонь, играй, сколько захочешь. Я на работу ухожу, а ты, как наиграешься, поставь на место.
Сказав спасибо, я гармонь не взял: не хочется, мол, что-то. Не от обиды так сказал и не от злости. Все дело тут в гармони. Уж так хотел тогда излить я душу в песне, уж так хотел, что даже взял чужую вещь без спросу. Ну, взял, ну, заиграл, а что же получилось? Так и осталась музыка в душе. Проклятая гармонь...

Да кто же он такой?

Наискось от наших нар занимал место Гайнетдин абый. В бараке относились к нему с уважением. Приветливый со всеми, он никогда не отказывался выполнить просьбу — написать адрес. Только он и умел сделать это правильно. Выполнял он, конечно, и другие просьбы. А еще он запросто читал любую русскую книгу. На шахте объявился недавно. Уже после того, как мы поселились в новом бараке. Но при всем при том был он человеком неразговорчивым, вроде бы даже в сторонке от людей держался. Казалось, будто какая-то невидимая стена отгораживает его от них. Может, он потому такой молчаливый, что писем от родителей давно нет? Или девушка не пишет? И хоть сам он из Уфы, но место в бараке занял не там, где разместился его земляк Хажвали абый.
Был он парень высокий, ладно сложенный, черноволо­сый, с редкими, едва заметными оспинками на лице. Всегда опрятный, чистый. Ни разу я не видел его с черными ногтя­ми, с угольной пылью в ушах. И темно-зеленый костюм сидит на нем как надо. Но особенно восхищало меня то, что Гайнетдин абый и по-русски говорит — что воду пьет, и приносит какие-то ужасно толстые книги, и читает их (Когда только успевает!). Вот это набрался человек зна­ний! А я вот ни одной буковки по-русски не знаю.
Гайнетдин абый не любит участвовать в гулянках, и когда его приневоливают сесть к столу, то он, хитрец такой, обязательно выкрутится — выдаст какую-нибудь шутку незаметно ускользнет. И на него не обижаются. Только вот Маули его не любит.
— А чего ему сидеть рядом с такой темнотой, как мы?— говорит он зло.— Он ведь в «димназиях» учился. Наверняка какой-нибудь байский сыночек.
— Не димназия, а гимназия,— поправляет его рыже­усый Яшка-Ясави.— Эх, были и мы ведь рысаками. Я и сам гимназистку апнимал, апнимал и селовал. Конечно, поще­чину отвесила она мне, а все же ротик у нее был очень сладким!..
Все хохочут, и как-то забывается, что Гайнетдин абый опять улизнул. Я первый раз слышу о гимназии и, конечно, не знаю, что это такое. Попробовал было спросить у отца, но и он не сумел объяснить. Сказал только, что это такое место, где учатся «студины». А кто они, где они бывают? Так-то уж подробно расспрашивать отца у меня духу не хватило.
Гайнетдин почти всю зиму жил среди нас. После того, как Тухфат справился со своим запоем, они стали друзьями. Так сошлись, что и на работу и с работы — все вместе.