Все время молчавший Гильми дострогал, наконец, свои подпятники, привязал их лыком к лаптям, и мы пошли на улицу. Ему скорее хочется испробовать обнову.
— Кажется, одна нога получилась короче другой,— огорчается он.
— Это почему же? — удивляюсь я.
— Наверное, неровно выстрогал,— объясняет Гильми и шагает к воротам. Отшугивая гусей, идем к мечети. Там этих гусей — видимо-невидимо, гогочут на разные ла­ды. А с крыши — капель вовсю, даже вон целая лужица образовалась. И Гильми входит в нее на своих высоких де­ревянных подпятниках. За ним ступаю и я в своих заме­чательных вышитых сапогах. Благо, лужа мелкая, едва закрывает подошвы.
Где-то неподалеку стучат топоры. Идем на звук. Возле ворот Муфтия Ибрая плотники рубят сруб. От ударов длинные бревна вздрагивают, кряхтят и во все стороны разлетаются щепки — белые, красноватые, желтые. И столь­ко свившихся в колечки прозрачных стружек на земле. Вот бы подобрать самые красивые и унести, но мама гово­рит, что трогать чужое нельзя, даже щепку.
— Как дела, друзья? — обращается к нам Ибрай абзый.— Ну что, снесли яйца ваши гусаки?
Я не понимаю шутки и отвечаю на полном серьезе:
— Так ведь у нас нет гусака.
—- Ай-ай-ай,— удивляется Ибрай абзый,— неужели нет гусака? Тогда, выходит, и петь ты совсем не умеешь, а?..
До чего же странный этот Ибрай абзый. Ну, какая может быть связь между гусаком и умением петь?
— Ты что это — будто воды в рот набрал? Или и вправ­ду ни одной песни не знаешь? Вон, твой сосед Гильметдин из картофельного ружья птичку может подстрелить.
Я удивляюсь еще больше. Как же это? Друг еще на­зывается, а ружья так ни разу и не показал. Даже словом не обмолвился. Вот ведь какой! Обиженный, я вытягиваю шею и важно говорю:
— Это я-то не знаю песен?
— А знаешь, так спой,— радуется Ибрай абзый.— Толь­ко сдается мне, что не знаешь ты.
Я вызывающе смотрю на Гильми и начинаю петь:
Высоко луна, а внизу мы все, И горит душа, она вся в тоске. Почему горит, почему в тоске? Да любимая моя от меня вдалеке...
— Вот это да! — одобряет Ибрай абзый.— Вот это я по­нимаю, парень! А можешь еще?
— Могу!
Дал отец мне коня. Оседлай! — сказал. «Встретишь девицу-красу. Обнимай!» — сказал...
— Ну, молодец! — хвалит меня плотник.— Вот это джигит так джигит!
Меня совсем не смущает дружный хохот, ведь им понра­вилось мое пение!
— Чего же тебе дать за твою хорошую работу? — оза­боченно спрашивает Ибрай абзый.
— Щепки! — осмелев от похвалы, выкрикиваю я.
— Щепки? Да бери сколько хочешь!
Я уже забыл про свою обиду на Гильми. Вместе мы выбираем самые красивые, самые белые кольца-обручи и уходим.
Сияет день, ластится ветер. И если запустить стружку-колесо, то оно катится и катится, и мы, не разбирая дороги и проваливаясь в мокрое месиво, несемся следом. Одежда наша намокает мгновенно. До этого ли?
Когда мы добираемся до гусей возле мечети, мое послед­нее, самое замечательное колесо из стружки закатывается в ту самую лужу, которую мы еще совсем недавно мерили с Гильми. Теперь лужа разлилась шире и стала глубже. И это я замечаю сразу, как только с разбегу влетаю в нее. Но зато уж и сапогам своим узнал цену. Ведь не про­мокли! А вода почти по щиколотку. Вот это сапоги!
Правда, вечером, когда я заявляюсь, наконец, домой и Хуршит апа помогает мне раздеться, мама только руками разводит.
— Да ты, сынок,-— говорит она,— ровно дурачок Жахмариш, ну ни на грош в тебе ума. Разве ж можно по воде ходить в таких-то сапогах? Пожалел бы хоть отцовский подарок.
Я молчу. И что это еще за Жахмариш? Чей он, где живет? Я ведь никогда его не видел, все только слышал. Неужели и у него такие же, как у меня, замечательные
сапоги?
Хуршит апа подталкивает меня к печке и подсаживает наверх. Она тоже сердится.
Но зато как хорошо на печке! Тепло-претепло! Тара­каны при моем появлении с шуршанием разбегаются и пря­чутся по щелям. Я их не трогаю — уж больно они про­тивные. Устраиваюсь на старом бешмете, смотрю в потолок, считаю щели в потолке и куда-то проваливаюсь...

Большая с маслом ложка,
журавлем подкинутый крошка