— Да как баранчик... Совсем маленький?..
И тут я увидел, как повели моего папу. Сердце у меня захолонуло: «О, аллах, куда это его? За что? как же я те­перь без него?..»
По лицу сами собой потекли слезы. Вот тебе и далекое твое Далеко! Что же делать? Идти искать папу...
К счастью, он пришел сам. Лицо сердитое, глаза бле­стят. И все равно я обрадовался.
— Папа! Папа! — кинулся я к нему.— Я так испугался, что тебя увели в тюрьму!
— У, у, проклятые!—зло выговорил он.— Как я их не заметил вовремя? Заставили ведь и на тебя взять билет...
В тот день вниз я уже больше не спускался. Назавтра я опять увидел этих злодеев — их было двое. Они подходи­ли к пассажирам, один собачьим голосом спрашивал билет,
а Другой железной кусачкой щелкал этот самый билет и возвращал хозяину. К нам они больше не подходили, и у меня стало как-то легче на душе. Но все равно я не хо­тел попадаться им на глаза, поэтому лишний раз не высо­вывался. А когда эти двое совсем скрылись из глаз, я спу­стился вниз, сходил по очень нужному делу. Заодно поискал глазами и моих недавних знакомцев, но никого так и не увидел. Уж не ссадили ли их как безбилетников?
Через сутки с лишним мы с папой, наконец, сошли с парохода и очутились в огромном шумном городе. Папа сказал, что это Пермь. Вот это город так город! Мощеные булыжником улицы, большие дома, люди куда-то бегут: одни —сюда, другие —туда. В глазах так и рябит, в ушах грохот от проезжающих телег. Да, одному тут никак нельзя — сразу заблудишься!..
Вокзал, куда мы пришли, был тоже безмерно велик. Од­них окон столько, что не сосчитать. А про высоченные ка­менные столбы я и вообще молчу. Само слово «богзал» мне приходилось слышать и раньше, но что оно значит, я не знал. Он, оказывается, вон каким бывает.
Хорошенько его разглядеть я не успел — мы там не­долго были. У маленького окошечка папа купил билеты, две картонки. Он их повертел, зачем-то посмотрел на свет, потом завернул вместе с деньгами в маленький мешочек и спрятал в нагрудный карман.
Мы вышли из вокзала и, обойдя его, очутились на чугунной дороге. Она совсем не такая, как я представлял.
Я-то думал, раз чугунная, то вся из чугуна отлита, а туг — только две полоски, рельсы называются. Как же по ним ехать?
Пока я раздумывал, послышался тоненький свисток и откуда-то, я даже сообразить не успел откуда, появилась и сама чугунная машина, окутанная белым паром. Она пропыхтела, прочуфыркала мимо нас. Вот это громадина! И как только ее рельсы выдерживают?
Я замучил папу вопросами. Ладно, не сердится, усмехается только и рассказывает, а мне все интересно...
Мы недолго ждали поезда, на котором должны ехать дальше. Фырча и выпуская пар, он остановился, мы побе-жали в самый его хвост, к зеленому вагону. «Читбертя класс ээдис?» — спросил папа.
Хоть и с трудностями проталкивались мы в вагон, но места занять сумели. Здешний «читбертн» отличался от «читберти» на пароходе: он теснее и по три полки друг против друга. Мы с папой устроились на средней.
Поезд дернулся — раз, другой —и тихонько покатил, набирая ход. Я лет на живот, положил голову на скре­щенные руки и стал смотреть в окно. Столько удивительного произошло за эти дни. Все необычно и странна Вот и сейчас за окном зеленым потоком утекают густые леса, бегут столбы с проводами, проворачиваются, будто коробки на ладони, пристроившиеся вдоль дороги такие маленькие и ненастоящие дома.
Ехали мы долго. Четыре, может быть, даже пять дней — я потерял счет. Это в первый день я не мог оторваться от окна, а потом надоело — все одно и то же, ничего но­вого. Хотя нет, новость одна все-таки была: чем дольше мы находились в пути, тем хуже становилось с едой. Хлеб, взятый из дома, заплесневел, мясо подпортилось — в рот брать не хотелось. Но отец почему-то ничего не покупал.
Еще я подружился с одним мальчишкой. Он ехал напро­тив меня и тоже на средней полке. Глядит, улыбается, и я улыбаюсь. Даже разговариваем — он по-русски, я — по-татарски, а все понимаем. Вот он протягивает мне малень­кий ломтик чего-то круглого, сам такой же кусочек держит, потом кладет в рот. Я понял, тоже кусаю —очень вкусна Быстро доедаю все, облизываю пальцы. Киваю головой — мол, спасибо. А вот мне угостить его нечем. А он, свесив с полки голову, еще просит у матери этой самой вкусня­тины и снова протягивает мне кругленький ломтик. Этот немного не такой, как первый, и по вкусу, и по цвету, и чуть похрустывает вроде, но все равно хорошо.