бай. А там только такие — мне об этом Хуршит апа ска­зала.
Потом я, расшугивая кур, бегу к воротам. А ворота эти — все из жердей. Их называют ветряными, а почему — и сам не знаю. Может, потому, что легкие — от любого ветерка скрипеть начинают и готовы открыться. Они и меня слушаются: певуче открываются и певуче закрываются.
Выхожу на улицу. Никого. И Гильметдина не видно. Дома он, что ли, сидит?
Это друг мой. Мы и живем в соседях. Он повыше меня ростом и посильнее. Если схватиться с ним—отбро­сит, как пушинку. Только он своей силой не бахвалится.
Иду к соседским воротам. Дотягиваюсь до щеколды, откидываю. Прохожу во двор. Поднимаюсь по ступенькам невысокого крыльца, вхожу в дом. Гильметдин и вправду дома. Мастерит что-то. А его мать — тетушка Ляухня, чистит картошку.
— А-а-а, сосед, здравствуй,—говорит она.— Проходи, Как дела?
— Хорошо,— отвечаю, шмыгнув носом. Подхожу к Гильметднну: — Ты что это тут делаешь?
И друг мой степенно отвечает:
— Да вот к лаптям деревянные подпитки прилаживаю. Весна ведь.
— А ты и мне сделай,— прошу я.
В разговор опять включается тетушка Ляухия:
— Отец-то пишет? Приехать не собирается?
Она всегда так: как только придешь — обо всем рас­спросит. И я, конечно, отвечаю.
— Письмо получили. Если, пишет, не приеду весной, дорогая, то жди осенью.
Она смеется:
— Смотри, как хорошо написал!
Еще о чем-то расспрашивает, и я обстоятельно отве­чаю. Потом тетушка Ляухия просит:
— Ну-ка, сосед, покажи, как ты смеяться умеешь.
Упрашивать меня не надо. Я запрокидываю голову, при­щуриваю глаза, открываю рот и, сперва заставляя себя, начинаю смеяться, даже в животе колоть начинает.
— До чего же ты хорошо смеешься! — восхищается тетушка Ляухия. И тут же задает новый вопрос:
— А расскажи-ка, сосед, чего это с Асмой там у вас случилось?
— Да ничего такого не случилось, просто пустила она «озеро для карасей».
— Во-он оно что. Как же это получилось-то? Тут я спохватываюсь и мотаю головой:
— Не буду рассказывать. И так меня мама ругает. Говорит, что болтун я и все, что дома ни случится, по лю­дям разношу.
Но тетушка Ляухия не отстает.
— Да ладно,—уговаривает она.— Я-то ведь никому не расскажу. Между нами и останется. Так чего же?
— Чего, чего,—сдаюсь я,—а то, что Асма, подружка; моей сестры, ночевала у нас да спросонок под себя и на­пустила. Утром перепугалась и потихоньку ото всех убе­жала. А когда мама стала убирать постель, понятно, что увидала. И руками всплеснула: «Ох, дите, дите! — гово­рит.—Какое же озеро она для карасей тут напустила!» Мама только удивилась, вот и все...
А тетушка Ляухия не унимается. Ей уже интересно, несутся ли у нас куры, оягнились ли овцы. Потом она как бы ненароком спрашивает:
— Ты, Шайхелислам, случайно не знаешь «молитву любви»?
— Почему не знаю? — вскидываюсь я и тут же затяги­ваю «молитву»:
О, аллах, в небесах
Твое имя славится!
Пусть полюбит меня
Нежная красавица.
Пусть в атлас и шелка
Будет разодета —
Я молитву тебе
Вознесу за это.
О, красотка моя,
Ты не будь стыдлива,
Пусть любим буду я,
Как и ты любима!..
— Да ты же не до конца рассказал молитву-то! — вос­клицает тетушка Ляухия.— Или ты не знаешь, как она за­канчивается? Ну, тогда слушай:
Обними, поцелуй
Храброго джигита,
А не то, о, аллах!
Будешь крепко бита!
Ох, и много же знает она разных песен и частушек! Как-то услышал я от нее песенку «О, аллах, инни» и выучил ее. (Тетушка Ляухия и эту песню называет молитвой). А тут к нам в гости заявилась Гильмевафа эби. Я, понят­ное дело, ждал от нее какого-нибудь гостинца, но так ничего и не получил. Вот тут я и выдал выученную «молитву». Закончив пить чай, я перевернул чашку кверху дном и,
воздев руки, начал:
О, всевышний, о, аллах, инни,
Гости к нам не идут, инни,
А придут — не уйдут, инни,
Что же лучше, думай тут, инни.
Нет сластей от гостей, инни,
Не сломали бы костей, инни,
Иляхи амин, аллахаппар.
Тогда я схлопотал. Как скатился с саке, и не помню. Целых три дня мама потом ругала меня за мою «молитву». Так что у нас с тетушкой Ляухией свои отношения...