Щечки — яблочки румяные,
Зубки гладки, как янтарь,
Наша доля окаянная —
Нас берет в солдаты царь...
Кто-нибудь один «играет» на гармони; сам и гармо­нист, и гармонь: пальцы пляшут на груди, а голос и аккор­ды выдает — «бут-бут-бут», и мелодию ведет, и умудряется подзвучать «лягушкой» — басовой клавишей «быг-гыр», «быг-гыр». Так, покружив с песнями по лугу, идем прове­рять верши, в которых, ясное дело, ни одной рыбешки. И снова принимаемся горланить песни, пока не надоест ходить в «некрутах». И тогда бежим на Черный Ключ, и, чтобы спрямить дорогу, пробираемся, закатав штаны до колен, через луговую болотину.
Неблизкая эта дорога — к Черному Ключу, И неспод­ручная. Так что не очень-то часто ходят туда мальчишки — что наши, что темякинские, что из русских деревень. Ключ этот бьет из черной, как деготь, глины, хотя вода в нем прозрачная и ледяная. А вокруг — сплошные кочки, и каких там только гнезд нет. А в гнездах каких только яиц не увидишь! И голубые, как небо, и зеленые, будто луковые перья, желтые, и сахарно-белые, и фиолетовые, и как цветы гвоздики, и в крапинку, и разные-разные. А в неко­торых гнездах уже и птенцы появились — сидят, вертят желтыми клювами в разные стороны. А над головой, ко­нечно, туча птиц поднимается. Снуют, кричат, будто выго­варивают: «Не затопчи!», «Не тронь!», «Там гнездо!» Птиц так много и они такие разные, что их и по именам не упом­нишь. Даже чайки как молнии проносятся. В наших краях их прозвали «салик-балик». Они обычно летают парами над нашей речкой. Вот уж никогда бы не подумал, что и они выводят своих птенцов в кочках у Черного Ключа. Жалко, что никто из нас ничего не знает о птицах и их гнездовьях. Но все равно мы жалеем их. И никто не разорит гнезда, скорлупки не раздавит.
.Ошалев от птичьего гама и от шума крыльев над голо­вой, выбираемся, наконец, с болотины. Возвращаемся к ре­ке. Пора бы и пожевать чего-нибудь. Отыскиваешь в гу­стых зарослях травы под ивой толстые трубки борщевника, срываешь их прямо у самого корня и, очистив, отправляешь в рот. Прямо-таки блаженство! Или — анис, в палец толщиной, сладкий как мед. Или — свербига. Вкуснота!
Но зато после возвращения из «дальних странствий» никак не найти гусей. Их даже след простыл. Тут уж на­чинаешь метаться сломя голову в поисках своих косолапых бродяг. Расспрашиваешь мальцов, оставшихся на берегу.
— Не видели мы,— говорят.— Шемяки, видать, угнали...
— Откуда знаете, раз не видели?
— Дак Сагби говорил...
Идешь к Сагби, а он, как на грех, уже домой ушел. Мчишься к нему домой, и там подтверждается: да, угнали наших гусей. Три выводка увел шемякинский сторож. Один — наш, другой — Гильметдина, третий — одной дев­чонки, Каймы, что вечно возле мальчишек крутится; вот и на этот раз увязалась за нами. А мой братец Шамиль заигрался и прохлопал гусей.
Домой вечером мы возвращаемся поотстав от других. В деревне уже все известно. Не зря говорят: у худой вести шестьдесят ног. Теперь отец мне спину-то почешет...
Но все обошлось. Так» на словах только чуть поджарил. А Шамилю и вовсе не влетело: он ведь маленький, он при мне Я -~ старший, значит, и гусям голова... Но что это с отцом-то случилось? Обычно такой скорый на рас­праву — а тут... Наверное, тетушка Ляухия отвела от нас грозу. Она как раз сидела у нас, когда мы с Шамилем заявились домой. Вместе с нами был и Гильметдин. Уви­дев нас, тетушка Ляухия засмеялась:
А-а-а, попались! Вот что случается с теми, кто спит на ходу...
Наутро сестра помогла раздобыть три яйца, и мы вместе с Гильметдином отправились в Шемякин о. Он тоже при­хватил с собой три яйца. Пришли мы к шемякинскому сторожу, но, как ни уговаривали его, как ни клялись сле­дить за гусями и не пускать их в поле, он оставался не­умолимым. И лишь после того, как мы вручили ему шесть яиц, ворота раскрылись, и первой, высоко вытянув шею, вышла наша серая гусыня. Важно так вышла,- перевали­ваясь. А ее громкое: «Га-га-га!» прозвучало как «Ха-ха-ха?» Хотя неизвестно, над кем смеялась эта против­ная зимогорка: надо мной или над сторожем. За ней топали голодные гусята. Они, правда, как мне показалось, кри­чали виноватыми голосами. Тут и вся злость на них про­шла. Что ни говори, а голод не тетка. Бежали наши гуси домой так, что мы с Гильметдином еле поспевали за ними.