Вздохнув, мама откалывает еще один кусочек и говорит: «Все». Я-то хорошо знаю, что не все, что у нас много саха­ра. Его нам папа прислал. Я даже знаю, где он лежит,— в сундуке. А сундук — вон какой большой, мы вместе с Хур­шит апа могли бы в нем уместиться! Он стоит на саке, разделяя нашу избу на две части: на малую и большую.
И я снова принимаюсь ныть, выпрашивая сахару.
— В сахаре червяк живет,— говорит вдруг мама.— Съест он твои зубы. Будешь, как старуха, шамкать пустым ртом.
Но я-то знаю: нарочно говорит. Никаких червяков в са­харе нет. И я продолжаю свое нытье:
— Са-ха-ару! Са-ха-ару!
Так — изо дня в день воюю я за очередной сладкий кусок. И вот однажды мама в сердцах подходит к сун­дуку, открывает его, достает всю большую сахарную голов­ку, зачем-то тащит ее в запечье, над чем-то там колдует, выходит оттуда и сует мне в руку здоровый такой кусище. И я впиваюсь зубами в вожделенную сладость. Но тут же взвываю. Рот горит, будто я коснулся языком огня...
Ох, и задал же я тогда реву! Оказалось, что мама, решив проучить меня, дала тогда кусок сахара, вываленный в черном перце. В ярости я отшвырнул его аж к двери, а сам знай ору. Орать-то ору, но и на сахар поглядываю. Такой кусок пропадает!
Не прекращая рева, сползаю с саке, подбираю сахар. Старательно обтираю о край рубахи и начинаю вгрызаться в сладкую твердь. Перец жжет рот, но ведь сахар-то все равно сладкий.
Мама и сестра смотрят на меня — и ни тени сочув­ствия.
— Ох, сынок,— вздыхает мама,— какой же ты нехоро­ший становишься. Был бы отец дома, он бы поучил тебя уму-разуму...
Что верно, то верно. Я еще не забыл, как прошлым летом отец стегал меня и Хуршит апа ивовым прутом. Мы только с визгом бегали по дому, стараясь увернуться от ударов. А мама стояла тогда, прижав край передника к глазам, и умоляла отца:
— Хватит, Фархулла, хватит...
Я уже не помню, в чем мы тогда с сестрой прови­нились, а вот отцовская наука, видать, уже крепко вреза­лась в память. И я сразу перестал ныть, но сахар не бросил, догрыз до конца.
Покончив с этим делом, засобирался на улицу. Хуршит апа, вздохнув, совсем как мама, стала помогать мне оде­ваться. Достала мне вышитые сапоги, мой зеленый бешмет. Замотала мне голову красным платком, натянула поверх него малахай. И я выкатился, как мяч (так про меня мама говорит).
В сенях у нас пол земляной. И ступеньки тоже земля­ные. Снизу вверх идут. Одна, две, три, четыре. Я всегда поднимаюсь по ним и считаю. А возле самой двери еще одна лесенка есть, она заворачивает вправо. Здесь уже ступеньки не земляные, а из белых новых досок. Я лезу по ним и тоже считаю. Эта лесенка ведет в «верхний дом». Правда, он не достроен, там нет еще ни окон, ни двери, толь­ко дыры в стене. Ничего интересного.
Потоптавшись, лезу обратно, выхожу на улицу. Белый-пребелый снег слепит глаза. От дома расходятся узенькие дорожки. Их проложила Хуршит апа. Ей десять лет. Я пока что не знаю, много это или мало, но ростом она раза в два выше меня. И не только снег разгребать может, но и дрова приносит, и посуду моет, и в доме прибирается, и, взяв коромысло, даже пытается ходить за водой, как мама. И вообще видно, что Хуршит апа старается во всем по­ходить на маму.
А день сегодня солнечный и теплый. С веселым пере­стуком падает капель. По осевшему плотному снегу выхожу за ворота.
— Эй, браток! — окликают меня.— Ты что это не поздо­роваешься даже?
Возле амбара наш сосед Мактый бабай вместе с сыном Габдуллой колет дрова. Бегу к ним.
Габдулла абый держит топорище, а Мактый бабай ду­бовой колотушкой ударяет по толстому обуху топора:
— Гггы-ы-ых!
Кажется, что даже земля подпрыгивает от удара, а вы­дох великана с огромной колотушкой раздвигает весь двор.
Глядя на Мактый бабая, я повторяю все его движения и выдыхаю совсем как он: — Гггы-ы-ых!
Может, конечно, и не совсем так.
— Ох уж эти чертовы рога,— жалуется Мактый ба­бай,—ни в жизнь не расколоть такие пни!
А сам-то колет. Вон уже сколько наколол. Это он, конечно, просто так говорит. Других-то дров нет. И эти нам из Верхнего Таканыша привезли Даубабай и Тата-