Дом Дауабая напоминает наш дом, такой же двухэтаж­ный: нижний — каменный, верхний — бревенчатый. Зато верхний дом у них вполне достроенный, не как у нас. Окна, двери, пол, потолок — все, как полагается. Правда, нет саке, и труба еще не выведена, поэтому зимой хо­лодно, и пока там не живут. Этим и пользуется Латифаттай, незамужняя старшая дочь Дауабая. Все свое время она проводит в верхнем доме: вышивает, вяжет. В разных мелких домашних делах Латифаттай не принимает участия. Это она так показывает свою нелюбовь к молодой жене от­ца. После смерти первой жены Дауабай привез из деревни Шамак красивую молодицу и женился на ней. Латифаттай сразу невзлюбила красавицу-мачеху. Может, ей не понра­вилось, что убеленный сединами отец привел такую моло­дую и такую красивую жену, а может у нее были свои, только ей одной понятные причины невзлюбить мачеху. Но что бы там ни было, не сошлись они и, как говорится, не сварился у них горох, хоть что с ними делай. Да и сама Чибар а бы стай — молодая мачеха — тоже не очень-то жа­ловала свою падчерицу — девицу крепкую, рослую, круп­ную, как степная кобылица.
38
А у Чибар абыстай была своя глубокая печаль. Она очень любила своего первого мужа. Что уж у них слу­чилось — этого никто не знает, но они разошлись. Моло­дая женщина вернулась в дом отца, а родители, не очень-то считаясь с ее желаниями, отдали ее, эту «разведенку», в жены старику. Так она оказалась в доме Дауабая. Уже двоих детей нажили они вместе, а своего первого мужа Чи­бар абыстай, видать, не могла забыть и все тосковала по нему. Бывало, переделает все дела, сядет на крыльцо, когда дома нет Дауабая, и тихонько поет длинную печаль­ную песню;
Ивы гнутся, ивы гнутся,
Шелком веточки замкнутся,
Развяжу на нее шелк.
Чтобы миленький пришел,
Чтобы миленький пришел
И никогда бы не ушел...
Я любил слушать ее пение.
Грусть, какая-то непонят­ная тоска, жалость к кому-то переполняли и мое сердце, на глаза наворачивались слезы. И душа у нее добрая. Мы ведь с Гаязом совсем чужие для нее, но она не бранила нас, ничем не попрекала и льстивых слов не говорила, была ровной и простой. А что нам еще надо? Мы радова­лись своему счастью и старались выполнять все, что ни скажет она.
Дауабай — высокий, седовласый и белобородый муж­чина говорит спокойно, негромко и обстоятельно. Мне нравится его голос, который, кажется, не ушами, а серд­цем слышишь. Может, из-за белой бороды мы, обраща­ясь, называем его «бабай». Он чаще всего занят делами во дворе. Его единственный взрослый сын Ахметжан абый где-то на отхожих промыслах и ясно, что Дауабаю прихо­дится одному и лес пилить, и дрова рубить, и сено заго­тавливать, и зерно на мельницу возить. Вражду дочери и молодой своей жены он переживает, но никогда не вме­шивается в женские скандалы, лишь усмехнется: пусть себе «бодаются». Даже когда те совсем уж распустят языки, он только отмахивался — хватит дурить.
Неплохим оказался и Гаяз. Правда, немного взбал­мошный, резковатый в разговоре, он мог вспылить из-за пустяка. Ко мне он относился с легким пренебрежением — мол, что с «малявки» взять. Был я, значит, для него мелкой рыбешкой. Хотя что ж тут удивительного: ведь он уж« в медресе ходит учиться, носит с собой Коран, года на три старше меня. А мальчишки постарше — всегда так, на младших свысока смотрят. Да так и норовят тебя по носу щелкнуть.
И все же мы с Гаязом жили дружно, не помню, чтобы хоть раз подрались.
Татабай у нас в соседях: братья рядом поставили свои дома. Я постоянно бегаю к ним, чтобы повидаться с Хур­шит апа и Шамилем. Дом Татабая — небольшой, дере­вянный, одноэтажный. Семья у дяди очень большая. По­слал им аллах одних дочерей: Зайнап, Гайзельбану, Тайба, Гарифабану. Теперь к ним еще прибавились моя сестра с Шамилем. Тут же, в доме, и ягнята, и теленок. Одному аллаху известно, как они там все умещаются! Но Хуршит апа не жалуется. Ей даже нравится там. В доме много девчонок, у них, ясное дело, свои разговоры, секреты, игры. Они собираются на малой половине — и только гул стоит от их голосов. И Шамиль, держась за край саке, начал теперь ходить очень уверенно. Ягнята у него в друзьях, когда ни приди, он всегда с ними. Вытянет клочок сена из подвешенной плетенки и пробует их кормить.