Не зря-то не зря, да вот абыстай почему-то все не учит писать. Вот бы научиться! Написал бы я тогда папе: «При­езжай, папа, скорей приезжай! Нам так без тебя плохо».
Я выпрашиваю у мамы папино письмо и, пристроив­шись к подоконнику перерисовываю на бумагу все, что там написано. Да вот беда, не могу понять, как получаются слова, а только перерисовываю все еще непонятные мне знаки.
В свой последний приезд папа сделал мне санки. Лег­кие, красивые. Правда, полозья железом не обиты, и других мальчишек, съезжая с горы, на них не обгонишь, но ни­чего. Все равно до самой темноты не загонишь нас по домам. Вот и сегодня пришел я в разбухших от снега шта­нах и с оледеневшими полами бешмета. Переоделся в су­хое, немного повозился с Шамилем. Он уже хорошо стоит, цепляясь двумя руками за край саке, ходить пытается. Растет ведь журавлиный подкидыш! Хотя и очень уж голо­систый: чуть тронь — тут же реветь готов.
Расстелив скатерку, Хуршит апа собирает ужин. Ставит полное блюдо рассыпчатой дымящейся картошки. С нею мы управляемся мигом, только вот мама почти ни к чему не притрагивается. Потом пьем чай, сестра убирает посуду садится за кудель. Мама принимается зашивать мне дыру на рукаве.
Теперь к нам никто не приходит посидеть вечерами. Шамсураттай и Нафисаттай вышли замуж и уехали. Когда они приезжали со своими мужьями навестить родителей, то и к нам заглянули, гостинцев принесли. Сестре подарили душистое мыло, а мне — конфету с бахромой. Вкусная была конфета. Да вот сами-то они теперь не остались у нас, как раньше. И тихо теперь в нашем доме, не слышно звонкого смеха, некому песню спеть. У нас с сестрой вдво­ем не выходит: стоит нам запеть, голоса наши в разные стороны разбегаются. Вон и сегодня запела Хуршит апа, я решил помочь ей, но снова разлетелись наши голоса, как пересушенный горох. Мы даже засмеялись и петь больше не стали. И сразу так пусто стало в доме, будто он без людей. И то ли от этой пустоты, то ли из-за своей давней любви к песне, но вдруг тихонько запела мама. Я уже второй раз слышал от нее эту песню:
Над могильными холмами Кукушонку куковать. Двух смертей никто не видел, А одной не миновать…
Зачем она так поет? Зачем?..

А снег падал белыми хлопьями...

Вскоре из дальней деревни Эскебаш приехала к нам мамина сестра Майтутай апа. Она привезла с собой боль­шой мягкий калач, полную банку меда и целую кучу сливоч­ного масла! Вот это гостинцы!
После чая села Майтутай апа возле мамы, и повели они свой негромкий разговор.
— Не дело получилось, что зять Фархулла из дома уехал,— сказала гостья.
— Да не виноват он,— тяжело дыша, ответила мама.— Я ведь сама ему велела ехать. Что же делать, если нам скоро — хоть зубы на полку? Наши-то припасы уже кон­чаются... Всего мешок ржи остался. Разве с этим протя­нешь? Есть еще немного овса, но ведь что-то и на семена оставить надо...
— Я ведь только потому, что здоровье твое совсем ни­кудышное стало.
— Кто знал, что так все обернется.
— Может, написать ему, пусть возвращается?..
— Что ты, сестра?! В такую даль поехал... Еще и трех месяцев не прошло, наверное, и на дорогу не заработал. Гуда-то он в долг поехал. Уж и не знаю, сумеет ли при­ехать...
Майтутай апа прожила у нас долго. Чего только не де­лала она, чтобы вылечить маму. И разные травы, и коренья заваривала, и настоем грибным поила. А мама не поправ­лялась. С каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Лицо стало совсем желтым, кашель теперь не оставлял ее ни на минуту. Она уже совсем не вставала.
Однажды на рассвете нас разбудили голоса. Мы, трое ребятишек, уже давно спали на малой половине отдельно от мамы. Разлепив глаза, я увидел, что в избе полно на­роду.
— Умерла ваша мама...— печально сказала Гильмева-фаттай зон.
Сестра вскочила, бросилась на сундук, сползла с него к маме, приоткрыла у нее лицо. Мама лежала и не дви­галась.
— Мама! Мама, мама! — стала звать Хуршит апа.— Мама!
Мама не отвечала. Сестра даже попробовала потрясти ее, будто хотела разбудить, но та не проснулась.
Хуршит ала отпрянула, упала на сундук и заплакала в голос: