Неужели и стихи, как сталь, закаляются в огне? Не­ужели правы древние, утверждая, что поэт становится поэ­том только тогда, если казнить тоской любви несчастной, бросить в пучину горестей и печали, заточить в тюрьму? Только тогда, мол, душа его явит миру свои драгоценности.
Но ведь жизнь говорит и другое. Говорит и о том, что не все выдерживают подобные испытания. Бывает ведь и так: когда надвигается бой, кое-кто прижимается к земле, думая только об одном — спастись. Это уже потом, после боя, начинает он греметь в барабаны и трубить о силе человеческого духа. Вот и получается, что не всем удается сохранить в своей душе свет, особенно, когда будущая судьба уже не просто предчувствуется интуитивно, а отчетливо просматривается во всех ее трагических пово­ротах. Муса сохранил силу духа и перед лицом смерти, отыскивая путь противостоять ей. Здесь-то и открылись грани, ранее нам не известные. Ни в его характера, ни в его поэзии.
Тогда, в Москве, часто видеться нам не пришлось. Жил он в доме резерва политсостава на Донской улице, в увольнения отпускали редко и ненадолго. А Мусе надо было еще забежать на свою квартиру, проверить, нет ля писем, навестить стариков — дедушку и бабушку в Загор­ске. Вот и появляется он в Калашном переулке не часто.
А через месяц после нашего вызова в Политуправле­ние нам вручили новую бумагу, в которой говорилось, что до особого распоряжения нам следует... вернуться| в Казань.
— Вот и покосили мы фрицев! — сказал Ахмед Файзи, поднеся бумагу к самым глазам.— С победой возвращается!
Ахмедша!..
Что же теперь делать? С таким почетом нас провожали, а теперь... Как же это? Не нужны мы, что ли, на фронте?^ Какие же мы после этого писатели, если в тяжелый для Родины час будем оставаться в стороне? Разве англий­ский поэт Байрон не участвовал в освободительной войне греков? Разве американский писатель Хемингуэй не ока­зался на гражданской войне в Испании? А сегодня сколько русских писателей уже на фронте?! Почему же нас в годи­ну кровавых испытаний отодвигают в сторону? Разве мы не годимся хотя бы военными корреспондентами в армейскую газету?
Наутро мы с Файзи снова отправились в Политуправ­ление. Там мне удалось убедить, и меня решили направить в газету «Боевой призыв» при первой армии. А Файзи ска­зали: «Может, попозже»...
Расстроился он. Ну а я за два-три дня оформил все документы, собрал все необходимое в дорогу и уже надел военную форму. На вороте шинели и у меня теперь зеленая шпала — «интендант III ранга». Какое это имеет отношение к писательскому труду или труду газетчика? А может, все же имеет, указывая на связь с пропитанием — пищей, так сказать, духовной. Смотреть, конечно, везде на тебя бу­дут как на «человека по провизии». Известно же, интен­дант — тыловая крыса. Ну да, бог с ними, пусть смотрят, как хотят.
Чтобы проститься с Мусой, отправился на Донскую. Встреча была короткой. В увольнение его не отпустили, мы поговорили, лишь сидя в коридоре. Было еще неизвестно, когда он отправится на фронт и кем — политруком или газетчиком. Впрочем, писатель на войне должен сражаться своим оружием — пером.
Расстались мы так, словно встретимся очень скоро. Даже адресами не обменялись, да и не было их еще у нас.
Моя «полевая почта» была еще где-то там, далеко. Интуи­ция наша на этот раз уснула крепко. И даже мысли не промелькнуло: «А не последняя ли это наша встреча?».

Тогда под Белевом

— Редакция находится в городе Белеве,— сказали мне. А где такой город? Как-то не попадался он мне на глаза. И на слуху не был. И все же название было почему-то знакомым. Почему?
Поднапрягшись, вспомнил; да это же из истории извест­но. Всего-то лет пять назад и толковал я на институтском экзамене про этот городок. Туда еще хан Золотой Орды Олуг Мухамет бежал, когда потерпел поражение в борьбе за трон. Очутившись под Белевом с трехтысячным отрядом, взять город не сумел. Зимовал здесь, соорудив ледяное укрытие. А по весне двинулся оттуда на Казань и завоевал ее. Историю Казанского ханства историки ведут отсюда.
Сколько веков прошумело, сколько бурь пронеслось, и снова возле этого маленького неизвестного городка ревут военные ураганы. Совсем иная война. А я, простой татар­ский парень, держу путь в этот город.