— Сынок, подтащи-ка чурбак,— говорит мне мама.
Я подкатываю чурбак и ставлю его сестре под ноги. Она взбирается на чурбак и ей теперь сподручней дотя­нуться до опары, чтобы, как учила мама, засыпать ее просеянной мукой. Потом Хуршит апа начинает месить тесто, уйдя в квашню почти по самые плечи.
— Ты, доченька, старайся брать тесто со дна,— учит мама,—меси хорошенько, смотри, чтобы комков не оста вал ось.
И сестра своими тонюсенькими руками с рукавами, за­сученными до плеч, долго и старательно месит тесто, и капельки пота проступают у нее на лбу. Мама, хоть и с трудом, но поднимается, подходит к квашне, проверяет тесто.
— Кажется, хорошо получилось, доченька,— говорит она,—теперь осталось только испечь хорошо.
Зардевшись от похвалы, Хуршит апа деревянным но­жом соскребает тесто с ладоней, моет руки, накрывает квашню чистым полотенцем, как раньше это делала мама, набрасывает сверху старое рядно, затапливает печку.
Когда тесто поднимается, сестра выбирает его из квашни порциями и, обваляв каждую из них в муке, посыпав сверху солью, выкладывает эдакие колобки на чистую ска­терку, разостланную на саке. Под конец, собрав со дна и стенок квашни поскребыши, деловито спрашивает:
— А что с этим делать, мама?
— Из этого, доченька, сделай шишары, вы же так лю­бите домашние бублики.
И мама научает, как это сделать.
Все у сестры получилось хорошо. И печку вовремя закрыла, и хлебы, положив на лопату, ловко посадила на под. И как только удалось ей поднять уставленную хлебом большую лопату с длинным черенком? Можно подумать, что и правда взрослая...
А где-то через час хлебный дух разошелся по всему дому.
Шумит самовар. Посыпанные сверху солью маленькие караваи и шишары получились такие румяные и красивые! Мы усаживаемся возле самовара, но тут — гостья. Наша соседка, тетушка Ляухия.
— Вышла за дровами, а кругом вкусно так хлебом пахнет — даже голова закружилась! — начала она прямо с порога.— Откуда, думаю, хлебный дух? Повела носом и решила: верно, Хуршитбану хлебы печет, из их трубы хлебный дух. Далеко расходится, будто всех приглашает отведать ломоть...
— Проходи, соседка, садись! — обрадовалась мама.— Добрый это знак, если к полному столу пришла. А ведь угадала ты, соседка, Хуршитбану такой дивный хлеб ис­пекла.— И вздохнула:—Не сглазить бы только дитятко мое...
Мы не спеша пьем чай, похрустывая вкусными хлеб­ными корками. Соседка нахваливает и хлеб, и чудные ши­шары — все ей нравится. И тянется нескончаемый разговор: есть ли письма от отца, о чересчур уж сердитой нынешней зиме и о том, как далеко еще до весны...
Правильно говорят: зимний денек — всего-то с вершок. Не успели оглянуться, как по углам уже расползлись су­мерки. Сестра зажгла керосиновую лампу, подновила само­вар. А разговор у женщин по новому кругу вернулся к на­шим семейным делам.
— Ты, Гайша, не писала, что ли, Фархулле, что слегла совсем?— спрашивает соседка. - Хотя, и то сказать, коли перезимуем эти холода, там, дает аллах, глядишь, ты и встанешь на йоги...
— Подожду еще,— не очень охотно отзывается мама —
Он же только-только работать начал... Решила пока не беспокоить его...
— Так-то оно так...—вздыхает тетушка Ляухия.— Да ведь разное болтают. Бросил, говорят, Фархулла тебя, больную...
Целый день наплясавшись у печки, сестра засыпает прямо на ходу. Постелив на малой половине, она говорит мне:
— Давай-ка, мой хороший, на ленивый базар да за сладким сном!
Говоря по правде, и мне не по душе соседкины раз­говоры. И я с готовностью ныряю под старый тулуп...
Наутро, взяв положенное полено, отправляюсь в дом муллы. Сестра уже почти не ходит на уроки, теперь она больше занята домашними делами. Иногда встречаемся на улице с Гильметдином и Хади, все вместе идем, вместе садимся и зубрим «капсен калям асылый». Учение дается мне легко. Непонятные раньше значки на книжных стра­ницах теперь начинают постепенно раскрывать свои тайны. Между ними начинает просматриваться какая-то связь. Наверное, так и научаются читать. А дома, когда я повто­ряю уроки, мама меня хвалит: «Вот спасибо, сынок, не зря теряешь время!»