Ранние зимние сумерки уже потеснили день, но от снега улица будто светилась. Да и в окнах уже теплился красноватый свет керосиновых ламп. Мужчины уселись в сани, и лошадь тронулась. Когда они свернули за пово­рот, грянула гармонь. Это, наверное, Галим абый. Он хоро­шо играет. Тут же зазвучала песня:
Мы на быстрых на конях
едем весело в санях.
У тебя же коня нет,
ты печально смотришь вслед...
— Папа поет! Папа! — обрадовалась сестра.
Откуда она может знать? Я никогда не слышал, чтобы отец пел, и потому спросил у мамы:
— Да, сынок, это он поет,—вздохнула мама, не отры­вая глаз от дороги.
Уже давно опустела дорога, давно растаяли звуки гар­мони и песня. А мы все стоим.
— Пойдемте домой, дети,— сказала, наконец, мама.—
Еще простудитесь...
Мы вошли в дом. Спавший в люльке Шамиль забеспокоился. Мама уложила его поудобнее, присела на саке и просунув ногу в веревочную петлю, стала качать зыбку глядя куда-то в одну точку перед собой. Шамиль не видел, как уехал папа. Вот глупый, мог бы проснуться и пораньше. Хотя, я ведь тоже впервые увидел, как уезжает папа. Вот ведь и песни поют, и гармонь играет. А все равно не такое уж это и веселье...

Кукушонку куковать...

Небывалое дело: среди бела дня постель разобрана, и лежит на ней мама с бледным, без кровинки, лицом. На ней фиолетовое шерстяное платье, когда-то присланное от­цом из Далекого Далека, поверх — фиолетовый камзол, на голове — синий платок. Совсем немного прошло с отъезда отца, а мама слегла.
Я прислушиваюсь к тому, что говорят приходящие на­вестить маму женщины, и на свой лад воспринимаю все их слова. Частенько даже забираюсь к маме.
Притихнув возле мамы, вижу, что она вроде бы и не рада мне, и лицо у нее такое невеселое. И все время она кашляет, да так, будто ее душат. И тогда на лбу у нее выступают капельки пота.
Стоит мне подольше покрутиться возле нее, как она уже просит:
— Сынок, погоди, милый. Иди поиграй на полу...
Не любит она меня уже больше, что ли? И я начинаю канючить то бумагу, то сахару, а то принимаюсь плакать без всяких причин.
Хуршит апа теперь в доме за главного. Приносит с ули­цы дрова, колет лучину, топит печку, кипятит самовар. И суп варит. И в теплую воду намешивает для овец муки с солью. Потом загонит их в избу, овцы напьются, ягнята насосутся своих маток, и снова отправляет их всех в абзар.
И во дворе много работы: прибраться, вычистить навоз, увязать в снопы солому. Ни минутки свободного времени. Я за нею, и тоже вроде бы помогаю, хотя какая там была от меня тогда помощь?
Больше всего я люблю, когда мы приносим и затаплива­ем печку соломой. Тут и покувыркаться на снопах можно...
А сестра и муку просеет, замесит и раскатает тесто для лапши, потом тонко нарежет. И даже хлеб ей приходится самой печь.
— Доченька, ты сито не очень-то тряси, а то, видишь, как мука через края выпрыгивает,— учит мама, не вставая
& постели. Она и воду проверит — теплая ли, и соль отме­рит. И сколько взять муки скажет. Сестра все делает, как скажет мама. Вот она длинной деревянной ложкой месит тесто в квашне.
— Последа, доченька, чтобы в опаре комков не остава­лось, хорошенько старайся перемешать.
Хуршит апа кивает и еще старательнее крутит ложку. Мама следит за ней грустным взглядом и неожиданно гово­рит; «Спасибо, доченька». А я только удивляюсь терпению сестры. Все по дому делает, будто и не хочется ей выбежать на улицу, поиграть. Хотя нет, иногда все же убегает. Мама ждет-ждет, а потом меня посылает поискать сестру. Долго искать не приходится. Ее подружки живут с нами рядом. Заигралась с ними Хуршит апа, наверное, забыла на ка­кое-то время, что теперь она в доме главная. Прихожу я — и все вспоминается. Конечно, мама ее не ругает. Только скажет иногда:
— Ты, умница моя, ведь уже совсем взрослая. Тебе скоро одиннадцать — ты уж голову-то не теряй...
Сегодня сестра печет хлеб из вчерашнего замеса. И без того высокая квашня на саке оказывается еще выше, и Хуршит апа, приподнявшись на цыпочки, пытается до­тянуться руками до теста, но не получается: не хватает роста.