— К кому идти? Нельзя же только на Гайзуллу абзьдй надеяться... У него у самого дел невпроворот...
Тогда только я и узнал, что Гайзулла — это настоящее имя Мактый бабая. Но почему же все люди его «Мактый» эовут? Неужели в насмешку? Тогда почему же бабай ни­сколько не сердится на это? А что значит «Мактый»? Спросить бы у Гнльметдина или у Хадия, да боюсь, за­смеют они меня, скажут, что и такого пустяка не знаю...
Как-то утром во дворе у нас появилась рыжая кобыла дяди Хисамбый. Я это узнал сразу — по звуку телеги. Она тем и знаменита, что скрип ее слышен на всю деревню.
И сама лошадь тоже знаменитая, до того она тощая и лени­вая. Когда дядя Хисамбый перевозит зерно из-за реки, он никогда не едет через мост, а всегда — в обход, переби­рается через реку, ниже мельницы, вброд. Остановится
эта его лошадь посреди реки и пьет, пьет, пьет. Никому тогда не сдвинуть ее с места.
— Вот холера! — ворчит дядя Хисамбый.—Ты что это, воды никогда не видела? Спит ведь, спит чертово от­родье!..
Эти его причитания сделали знаменитым и самого дядю Хисамбыя. И смех, и грех. Только после долгих уговоров и понуканий тощая кляча нехотя переходит реку. А вихляю­щие, будто пьяные, колеса, не знавшие никогда дегтя, разбухают в воде и перестают скрипеть. Но зато теперь начинают они издавать такие стоны, что весь белый свет исходит к ним жалостью.
Дядя Хисамбый совсем уже старый. Кроме взрослой дочери Фарбизы, у него никого нет. Избенка у них малень­кая, перекосившаяся. Есть, как полагается, и небольшие надворные постройки. И лошаденка какая-никакая, но имеется. Вот на ней-то и работал наш отец. И наш клин засеял, и дяди Хисамбый.
А мне эта лошадь даже понравилась! Спокойная, не кусается, не прядет ушами, не лупит хвостом. Как-то вече­ром я ее и на водопой сводил. Сесть верхом, правда, не решился — еще скинет; вот смеху-то мальчишкам будет. Но зато сам водил, один, держа за поводья.
Жатва в том году была недолгой. Мама сказала, что и убирать-то нечего. Дождей, считай, не было, земля окаме­нела — и почти ничего не уродилось. Хотя, конечно, работы все равно хватало. Только закончилась жатва —надо лен дергать у Нового моста, потом коноплю убирать на полоске возле кладбища. Вместе с мамой ходила н Хуршит апа, а на конопляный клин так и меня с собой брали. И я тоже учился ставить домиком длинные конопляные снопы...
И вот уже снова осень. Мама старается не показать, как худо ей, да только мы и сами все видим. Усилился кашель, снова она совсем-совсем не веселая. Вот ведь как надолго растянулась проклятая простуда! И лицо у мамы стало желтое, и глаза потухли, и плечи опустились. И ходит она с каждым днем все медленнее. И папа ходит с опущен­ной головой, ни с кем не разговаривает. Хуршит апа все возле мамы крутится, старается выполнить все, что та ей ни скажет. Теперь сестра уже большими ведрами приносит воду; а когда входит и дверь, то задевает о косяки, вода выплескивается.
— Зачем ты, дочка, такие полные ведра носишь? — беспокоится мама.—Тяжелые они для тебя, нельзя так, а то не вырастешь!
— Да нет, нетяжело,— отвечает Хуршит апа.— Смотри, как легко поднимаю!
Хочет показать, какая она взрослая.
— Большая ты у меня, доченька, стала,— хвалит ее мама.
— Мама, а что еще надо сделать? — радуется сестра похвале.
И все-то еще в этом мире кажется нам с ней ладным, и ни о чем плохом мы пока не думаем. А между тем в один из вечеров, когда снег уже лег на дороги, у наших ворот остановилась запряженная лошадь, и в дом вошли двое. Одного из появившихся звали Галим абый, у другого было прозвище «Мяти атай» абый. Это — папины друзья, вместе с которыми он уезжал на заработки. От чая гости отказались.
— Одевайся, надо ехать,— сказал усатый длинный Га­лям.—Верно старики говорят: тот путник хорош, который в пути. Сам понимаешь, не ближний свет...
Мешок папа уже приготовил. Одевшись, он подошел к маме.
— Если будет на то воля аллаха, может, дела у нас будут удачными. Тогда мы недолго задержимся, мать. Дай нам, аллах, свидеться в здравии. Ты уж береги себя!..
Потом подошел попрощаться к нам. Погладил. Сказал: «Слушайтесь мать. Учитесь старательно». И, опустив го­лову, вышел. Мы вывалились следом — проводить.