Даже сегодня, когда я пишу эти строки, мне хочется крикнуть на весь белый свет: «Да не мог, не мог Шайдулла абый, храбрый солдат, честный человек, украсть у одинокой женщины!»
А вот земляки мои опозорили себя этим жестоким бес­смысленным самосудом, убийство Шайдуллы — кровавое пятно на их совести. Было потом судебное разбиратель­ство, но некому было доказывать свою невиновность — Шайдулла не воскрес. А злобных подстрекателей бешеных убийц не тронули ни дожди, ни ветры, ни закон...
Бедная моя несчастная темная деревня! Кто осудит обе­зумевших от голода людей?!
Время лечит, не нами сказано. Заживляя раны, деревня старалась забыть трагические события минувших лет. С горькой улыбкой вспоминали здесь сегодня хлеб без соли, льняные лепешки, желуди, лебеду, все съедобные растения и травы, которые в свое время помогли хоть как-то вы­жить. Хочется людям забыть, как жгли по вечерам лучи­ну, как варили из вязкой глины и костей «мыло», чтобы было чем постирать, как самотканые холсты красили само­дельной краской, а потом шили из них бешметы, подби­тые оческами... Забыть хочется, как невесты выходили за­муж в холщовых подвенечных платках... О многом хочется забыть... И забывается. Забвение порой сильнее памяти...
Утром я пошел в Шемякино, где жила моя сестра Хуршит апа. Тропинка огибала гору и петляла между светлыми родничками, что струились со склона, словно косички, в ко­торые солнце вплетало ласковые лучи. Все было, как в дет­стве, и казалось, что среди свежих следов сохранились от­печатки моих маленьких босых ступней. Словно только вче­ра торопился я на шемякинский сабантуй...
Шесть лет прошло, как я видел сестру в последний раз, знал я, что личная жизнь у нее не заладилась. Мужа ее Саетгарая убили в голодный год на чистопольской дороге какие-то бандиты, видимо, в надежде разжиться едой. Го­лод доводит людей до разбоя.
Наши старики получили от родителей Саетгарая письмо: «Как горой, придавило нас наше горе, смерть любимого сына Саетгарая, но своей невестки Хуршитбану мы не хоте­ли бы лишиться. Если вы, сват Фархулла, не откажете в своем благословении, мы бы выдали ее за младшего наше­го сына Мирсалиха...» Мои старики, не долго думая, в бла­гословении не отказали. Мирсалиха я знал, мы вместе учи­лись в школе, и был он года на три моложе моей сестры. Ни сестру, ни Мирсалиха об их согласии никто, конечно, и не спросил. Еще от арабов перешел к татарам древний обы­чай: после смерти старшего сына его жена, как бы в на­следство, переходила к младшему. А с обычаями спорить трудно...
С волнующей радостью встретились мы с сестрой, и «мо­лодой зять» был приветлив, и сваты радушны. В доме чув­ствовался достаток и праздничное настроение — родился первенец, все свидетельствовало о семейном счастье. Но под тонким покрывалом видимого благополучия старатель­но скрывалась невысказанная печаль, неутоленная тоска людей, живущих вместе по принуждению.
На другой день молодые проводили меня до родников. Мирсалих омыл лицо холодной водой, а сестра черпанула пригоршней, глотнула и озорно пропела старую песенку:
Даже родниковая студеная вода
Не погасит пламя в сердце никогда...
Сердце мое сжалось от сострадания — я видел, как далеки души этих людей друг от друга. Мы попрощались. Я шел, не оглядываясь, быстрым шагом и не замечал тех красот, которыми так наслаждался накануне...
А примерно через год пришло известие, что Мирсалих подался на заработки в Донбасс, там простыл, вернулся домой, проболел все лето, а к осени скончался. Наверно, кроме болезни, мучила его и тоска — слишком быстро сго­рел молодой еще человек...
Из тех пятидесяти семей, что покинули нашу деревню в голодные годы, большинство не вернулось, так и оста­лось на чужбине. Землю разделили снова, и теперь при­шлось ее на душу заметно больше. И заметно лучше стали жить крестьяне — завелись в хозяйствах лошади и коровы поднялись надворные постройки, видно было, как деревен­ский люд изо всех сил старался «выбиться в люди».
И молодежь изменилась, стала смелее. Уж на что дере­венские девушки были пугливы да скромны не в меру, а нынче такие отчаянные и задорные стали, каждый вечер бегут на игры. Многие девчата прошли ликбез, научились читать и писать и все переживали, что в нашей деревне нет пока ни клуба, ни комсомольской ячейки.